Жамал Омарова – певица народная

8
2758

Людмила Енисеева-Варшавская

Жамал ОМАРОВА (1912–1976) – певица, контральто, исполнительница казахских народных песен и песен народов СССР. Народная артистка Казахстана. В 1927 году окончила Ташкентское педагогическое училище для казахской, киргизской и узбекской молодежи, 1934–1936 годы – пела на сцене Казахского музыкально-драматического театра (ныне Государственный академический театр оперы и балета им. Абая), 1937–1976 годы – солистка Казгосфилармонии и «Казахконцерта». В годы Великой Отечественной войны выступала с концертами в различных частях Советской Армии. Награждена орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. 

11Есть люди, с упоминанием которых всплывает в памяти много дорогого и сокровенного. Для казахстанцев послевоенного поколения и тех, чья юность пришлась на шестидесятые-семидесятые годы прошлого века, такой значимой фигурой стала замечательная исполнительница народных песен Жамал ОМАРОВА. Обладательница редчайшего голоса, она буквально завораживала слушателей. «Среди многих талантливых людей, увлеченных исполнителей народных песен, с которыми мне посчастливилось встречаться еще во время моей работы на радио и записывать их репертуар, – вспоминал большой знаток казахской музыки, член-корреспондент Академии наук Казахстана Борис Григорьевич Ерзакович, – была Жамал Омарова. И теперь, когда я слышу в записях ее пение, в моей памяти почти зримо воссоздается образ этой замечательной певицы с ее обаятельной внешностью казахской красавицы и неповторимым казахским певческим голосом. Я не оговорился, сказав «казахский певческий голос». Дело в том, что каждый талантливый певец фольклорного плана представляет музыкальную культуру своего народа не только типичной внешностью, национальной одеждой и репертуаром, но и особыми специфическими тембральными оттенками голоса, присущими характеру речи и пению своего народа. Они, эти оттенки, дают возможность легко отличить его голос от голоса певца какой-либо другой национальности, и именно ими владеет Жамал Омарова». 
Более сорока лет отдала Жамал апай концертным выступлениям, и вся жизнь ее – богатейшая страница служения искусству. О том, как складывалось это служение, чем была интересна жизнь Жамал апай, рассказывает ее дочь – преподаватель фортепиано специальной музыкальной школы имени Ахмета Жубанова (ныне Алматинский музыкальный колледж имени Ахмета Жубанова) Жупар ОМАРОВА. 

– Вы знаете, – говорит она, – когда сейчас я слушаю мамины записи, то просто горжусь. Боже, как она чувствовала природу народной песни! Вообще-то, я всегда гордилась ею, ну, а теперь особенно, настолько высоки проверенные временем ее мастерство и культура. У нее были, если вы помните, замечательные концертмейстеры – Мария Владимировна Смитрович и Семен Бенедиктович Коган. И вот они, сидя за инструментом, идут за ней, следуют за ее пением, и создается такой совершенно гениальный ансамбль: пианист – исполнитель, исполнитель – пианист. Это то, что даже студентам можно демонстрировать: сочетание, как нужно концертмейстеру идти за певцом, помогать ему, сопровождать его, обрамлять, показывая во всей красе. Хороший концертмейстер – величайшее везение. Но таких мастеров у нас было очень мало, а эти два – лучшие из лучших. И вот что интересно. Поначалу квартира Марии Владимировны была рядом с нашей, а когда мы переехали в другой дом, то через какое-то время туда же переселилась и она. Благодаря этому у них с моей мамой никогда не было проблем. Они встречались, когда это было им удобно – то у нас, то у нее, и сколько надо играли, пели, репетировали. 
Моя мама, и об этом не раз говорил Борис Григорьевич Ерзакович, была первой, кто показал казахские народные песни в сопровождении фортепиано. Пели ведь кто под домбру, кто еще как, а она под фортепиано. Голосом владела безупречно и совершенно естественно регулировала тембр и громкость. Мне не нравится, когда играют на домбре и поют гортанно кричащим звуком. Когда кричат – это мне кажется недостатком вкуса. У мамы же был природой поставленный голос, что сразу заметил Курманбек Джандарбеков. Он был на семь лет старше нее. Молодой красавец и абсолютный любимец всех и вся, он дружил с Токашем Бокиным и с одним из маминых дядьев – Наширом Ходжамкуловым, братом ее отца Омара. Сам великолепный певец, один из основоположников национального театрального искусства, игравший тогда в Казахском музыкально-драматическом театре, он-то и вывел впервые маму на сцену. Было это в 1925 году, когда ей не исполнилось еще и четырнадцати. Она училась в Ташкентском педагогическом училище для казахской, киргизской и узбекской молодежи. Ташкент в то время был столицей Туркестанского округа, и там проводились различные культурные мероприятия. Одним из них была Детская олимпиада республик Средней Азии, и Курманбек ага, будучи одним из ее организаторов, взял маму за руку, сказав, что ей надо выступить. Она страшно боялась – слишком много народу, как могла, упиралась, но он твердо настоял и за руку вывел на сцену: «Нет, ты обязательно будешь петь!». Она подчинилась, блестяще исполнила несколько казахских песен и получила Гран-при.
– Прекрасное начало – с вручением путевки в жизнь!
– Момент, конечно, судьбоносный. Но до большой сцены было далеко. Работать и учиться нормальным образом ей не давали, так что в целом у нее было какое-то странное образование. После педкурса в Ташкенте она попала в училище воздушного гражданского флота, потом был лесной техникум, рабфак, еще что-то и еще. Когда я спрашивала, почему так всего много, она отвечала: «А мы же дети репрессированных. Как только обнаруживалось, что мы из раскулаченных, сразу выгоняли. Так что мы шли туда, где нас не знали». В конечном счете, она стала обладательницей диплома Ташкентского горного института. А музыкального образования так и не имела. Эдакий самородок. 
– Выходит, ваши старшие родичи попали под первую репрессивную кампанию?
– Да, в начальную ее волну – конфискацию 1928 года, когда раскулачивали богатеев. 
– А что, семья действительно была состоятельной?
– Да. Мамины родители были родом из Янгиюля Ташкентской области. Сейчас это город-спутник Ташкента, а раньше была станция Кауфманская. И они относились к самым богатым людям тех мест. 
– Байское сословие?
– Нет. Отец мамы был фабрикант, а ее дедушка – мой прадед Кожамкул – бий. То есть, судья, очень уважаемый, справедливый и умный человек. И у семьи было три завода – сахарный, кирпичный и завод по изготовлению подсолнечного масла. А отец моей бабушки по маминой линии – Салибай – тоже оттуда, и он был настолько богат, что не знал, сколько у него верблюдов, лошадей и коров. А баранов вообще никто никогда не считал. И, говорят, когда бабушка вышла замуж, первый верблюд из каравана с приданным достиг дедушкиного аула тогда, как последний только что вышел из бабушкиного. Может, это образ, но он дает возможность представить ширь и богатство прежних времен. 
И вот их забрали – маминого дедушку, отца, его брата, сестру и мужа сестры. Когда раскулачивали, то выкинули их всех из дома в одночасье, не разрешив даже горшков взять для малышей. То есть пришли, забрали все имущество, дом описали, закрыли и гуляйте. И вот они остались – маме шестнадцать лет, а самому младшему ее брату полтора года. Представляете, пятеро детей: два брата, две сестренки, она самая старшая, плюс лишенные всех прав мать и бабушка по репрессированному отцу – все на ней, этой девочке, повисло. И она тогда же, в 1928 году вынуждена была выйти замуж. Муж мамы был сын батрака, с графой «происхождение» у него, а значит, теперь и у нее, все было в порядке. Он имел социальное положение, к которому никто не придирался. Ей было шестнадцать лет, а ему девятнадцать. Совсем еще, по сути, дети, они тащили на себе всех обездоленных. Вместе с мужем мама прожила восемь лет и всегда потом говорила, что испытывает к нему величайшее чувство благодарности и тысячу раз готова поклониться за то, что он не дал ее семье пропасть, сгинуть с голоду, быть отправленной на Соловки или еще куда-нибудь. 
Лет через пять отец мамы и все остальные стали возвращаться. Но в 1936-м их забрали снова, и многие из них уже не вернулись. То была вторая волна репрессий. И моя подруга Лариса – дочь расстрелянного ученого-биолога Жумахана Кудерина, работая уже в перестроечные девяностые годы в архиве КГБ, нашла там и принесла мне копию заключения о том, что наш дедушка, то есть мамин папа, был расстрелян в 1938 году. Причем, она даже говорила, кто и почему донес на него. Мамы в момент этого известия уже не было в живых. 
Конечно, всем было трудно в те страшные годы. Мама рассказывала, как ночами она с бабушкой шила на заказ белье, жарила пирожки, а потом ходила их продавать. Братья и сестры торговали поштучно папиросами. Надо было выживать, и потому выкручивались, как могли. Однако, несмотря на то, что нам пришлось немало пережить, никто из детей не озлобился. Все учились в советской школе, были патриотами, и самым большим патриотом была мама. Помню, в седьмом классе пришла моя пора вступать в комсомол, а мне не очень туда хотелось. Это было в шестьдесят четвертом году, и она говорит: «Как это ты не хочешь в комсомол? (А она, кстати, была первой пионеркой и первой вожатой первого пионерского отряда в Ташкенте в 1928 году.) Это же такая честь, так что иди и вступай!». И когда я все-таки вступила, она меня торжественно поздравила: «Ты теперь комсомолка, на тебе большая ответственность!». Сказано это было самым искреннейшим образом, хотя трудно было в это поверить – ведь она, как и вся оставшаяся в живых родня, так перестрадала, потеряв почти всех близких! А сколько пришлось ей вынести потом, когда ее то и дело зажимали из-за того, что она дочь «врага народа», что едва ли не все в семье «враги народа»!
Да, она была приверженцем советской власти, но и от прошлой жизни не отрекалась. «В школе же учили, – говорила она, – что богачи все изверги, и они издеваются над бедными. Мол, батраки у них несчастные да холопы, которых только и делают, что угнетают. Да ничего такого у нас не было! Не батраки и не холопы были это. Это были наши работники, с которыми совершенно нормально обходились и о которых заботились. Мы, дети, тоже здесь, среди них бегали, и никто нас особенно не холил и не баловал. Семья наша была вполне просвещенная, все старшие имели хорошее образование. Дедушка учился в одном из училищ Омска, младший брат его окончил Берлинский университет, самый младший учился в Ташкенте, младшая сестра, хоть и женщина, – в женском медресе. То есть все они стремились к знаниям и получали их». Более того, вспоминала мама, они организовали в Ташкенте школу-интернат и собирали казахских детей отовсюду, чтобы те учились. В основном они старались, чтобы учились девушки, хотя с этим тогда было сложно. Мама моя тоже училась в этом интернате, жили они в общежитии. Их всему там учили – она вязала, шила. Помню, она мне шила тапочки и зимние пальто на ватиновой подкладке, переплетала на каком-то примитивном станке потрепанные книги. Благодаря интернату она умела многое и потому была вполне приспособлена к жизни. Вместе с ней там же учились наш казахстанский профессор-тюрколог Бейсенбай Кенжебаев, академик Академии наук СССР химик Шукур Талипов. Мама знала тоже по Ташкенту дядю Искандера Тынышпаева. Они все детство вместе вспоминали, и дядя Искандер, всегда спрашивая о маме, говорил: «Скажи ей, что она нехорошая, – в гости ко мне не ходит».
В 1934 году мама приехала в Алма-Ату, и вскоре ей удалось устроиться на радио. «Ты знаешь, – говорила она, – я туда проходила одним приказом с Евгением Брусиловским и Гарифуллой Курмангалиевым. Мы с Гарифуллой – солисты, а Евгений Григорьевич – концертмейстер. Он из Ленинграда тогда приехал». Можете представить, какие они были молодые, когда только начинали! Молодые и талантливые. Кстати, мама рассказывала, что там, на радио, она получала четыре рубля. Семья сильно нуждалась, и когда выдавали деньги, то они сразу шли и покупали на рубль мешок риса, еще на рубль мешок муки, бараньи туши и еще что-то. С этим уже можно было жить. 
На радио репертуар ее складывался в основном из обработок издавна быту­ющих у казахов песен и песен народных композиторов, которые она привезла из родных краев. Это ставшие потом широко известными и всеми любимыми песни «Камилә», «Ағажан-Ләтипа», «Бипыл», «Шынарай», «Ақбөпе», «Секіртпелі-сем-сем», «Ахау, айым», «Абай Гүлім-ай», «Ой, көк» и другие. А еще она какое-то время была солисткой Ансамбля семиреченских казаков. Очень своеобразный коллектив, который существует до сих пор. Ей там очень нравилось.
 Потом был 1936 год – первая Декада искусства Казахстана в Москве, участвовать в которой пригласил ее занимавшийся тогда поиском молодых талантов по всей нашей республике Ахмет Жубанов. Он был в те поры руководителем и главным дирижером домбрового ансамбля, который впоследствии преобразовался в Казахский государственный академический оркестр народных инструментов имени Курмангазы. Они подготовили с мамой две песни – казахскую народную «Ертіс» и «Бипыл». И вот она мне рассказывала. «Костюма, – говорит, – у меня своего не было, и мне дали тюбетейку Урии Турдыкуловой. Она без пяти минут заслуженная артистка республики. Потом дали один из камзолов и обувь Куляш Байсеитовой. Она – народная артистка СССР. А я… что я? Я пока еще никто. Просто солировала с оркестром. Стою, переживаю – молодая ведь, неопытная. Вот-вот мой выход. И подходит ко мне Куляш и говорит: «Ой, как я волнуюсь за тебя, как болею – не подведешь ли ты нас?». Я вся сжалась. Немного погодя подходит еще раз: «Ты знаешь, я сама решила выступать в этом камзоле». И снимает его с меня. Я не успеваю прийти в себя, как появляется Урия: «Ты прости, – говорит, – но я решила все-таки одеть эти свои вещи». Забрала головной убор, сняла с меня сапоги, и я осталась в одном только платье. Мне вот-вот выходить на сцену, а я в таком виде. Но тут, слава Богу, Серке ата Кожамкулов – он читал до этого монолог Ахана сере, и у него роскошный такой расшитый под старину чапан. Он снимает его, протягивает мне и говорит: «Не расстраивайся, айналайн, давай надень вот это». Вслед за ним подошел Жусупбек Елебеков, сел на пол, стянул с себя сапоги и отдал мне. Я все это одела. Правда, на голове ничего нет, но у меня две косы ниже пояса. И тут объявляют мой номер. Я выхожу в этом одеянии, и москвичи прямо ахнули. Они видели на женщинах всякие стилизованные костюмы, но такого еще не было. Чисто народный! А я, я так осерчала на этих моих раздевальщиц, что думаю: «Ах, вы так, так я вам покажу супер-класс!». И так спела на публику, что первую песню пришлось исполнить дважды, а вторую целых три раза!».
Вот тогда-то маму по-настоящему и заметили. После этого она была солисткой Казахского музыкально-драматического театра (ныне Театра оперы и балета имени Абая), потом по приглашению Ахмета Жубанова ушла в филармонию и работала там до тех пор, пока та не была разделена на собственно Казахскую государственную филармонию имени Джамбула и «Казахконцерт». И что интересно, везде она работала со дня основания, о чем писала в своих воспоминаниях Шара Жиенкулова.
– Это было очень благоприятное для молодого дарования время становления казахского советского профессионального искусства. 
– Да, и мама попала в ту самую благотворную волну. Таких, как она, тогда было много. Им, может, жилось и не очень-то легко, но это были действительно талантливые люди, самородки, которые впитывали все лучшее. Куляш Байсеитова, Манарбек Ержанов, Гарифулла Курмангалиев, Али Курманов и те, что помоложе, – братья Абдуллины, Каукен Кенжетаев, Байгали Досымжанов… Это сейчас они стали великими, а тогда… Тогда они работали, творили, создавали, начиная во многом с нуля. Кстати (не помню, в каком году), пришла как-то мама с работы и бабушке рассказывает: «Знаешь, приехали французы и нас записывали». Бабушка спросила: «Кого именно?». – «Меня и Гарифуллу». 
– Но это уже, наверное, в пору оттепели?
 – Даже позже. Годы так семидесятые. К тому времени у нас в Казахстане все записи исполнения Амре Кашаубаева были утеряны. Сохранились они лишь во Франции, где Амре в 1925 году в числе музыкантов, рекомендованных известным собирателем казахского музыкального фольклора Александром Викторовичем Затаевичем, выступал в этнографическом концерте на Всемирной выставке декоративного искусства, и теперь Казахстан выкупал их за золото. Факт этот подтолкнул интерес французов к казахскому фольклору, они приехали к нам в Алма-Ату и несколько дней записывали маму и Гарифуллу Курмангалиева. 
– Если бы Жамал апай была чуть постарше и попала в свое время в поле зрения Затаевича, то, наверное, тоже съездила бы во Францию, как и Амре Кашаубаев. Ведь это же Александр Викторович формировал группу, которая отправлялась на ту Всемирную выставку. 
– Думаю, да, но такого, увы, не случилось, как не случилось и с Гарифуллой. Гарифулла ага был на редкость талантливым человеком, и мало кто, как он, владел народной песней. С мамой они очень дружили, он часто приходил к нам. Особо памятными были пятидесятые-шестидесятые годы прошлого века, когда мы жили в большом розовом доме по улице Калинина – он и сейчас стоит там между бывшими улицами Ленина и Пролетарской ниже магазина «Россия». Там у нас часто собирались такие замечательные люди, как Димаш Ахметович Кунаев, Мухтар Омарханович Ауэзов, уже тогда знаменитые Калибек Куанышпаев, Серке Кожамкулов, Капан Бадыров, Елубай Умурзаков, Рахия Койшибаева. Та старая плеяда. По соседству с нашей двухэтажкой был одноэтажный (частный сектор) дом Дины Нурпеисовой. В годы войны у нее сын погиб на фронте, они туго жили, а потом правительство взяло на себя заботу о ее семье. В моей детской памяти она запечатлелась сидящей с домброй и в кемешеке – такая высокая и торжественная. 
– Сколько лет вам тогда было?
– Лет пять. Имя мое – Жупар – дала мне именно она – Дина Нурпеисова. Я родилась в 1950-м году, когда маме было тридцать восемь. В самом зените славы, она была востребована, постоянно ездила с концертами, ее все любили и везде привечали. У нее было трое сыновей, но ей захотелось еще и девочку. «Ты знаешь, – рассказывала она, – надо мной смеялся весь Казахстан: народная артистка (звание это ей присвоили в 1943 году), такая знаменитая и красивая, и вдруг опять уйдет в декрет с ребенком!». И лишь умудренная жизнью и уважаемая всеми Дина-шешей, у которой был единственный сын, но она его потеряла в годы войны, понимала, что надо иметь много детей. Говорила: «Если у тебя, Жамал, родится мальчик, я назову его Канат, а если девочка, то Жупар». И вот родилась я, нас у мамы стало четверо, и нарекли меня Жупар. Правда, в детстве я как-то стеснялась этого имени, пока мне не объяснили, что так называется дивное горное растение вроде эдельвейса. Узнав об этом, я поняла, что Дина шешей очень трепетно отнеслась к моему появлению на свет и потому одарила меня таким трогательным и, как оказалось, красивым именем. 
Да, с Диной шешей у меня связаны мои ранние воспоминания. Взять хотя бы то, что детворы в нашей округе было много, и все мы то и дело бегали к ней. У нее всегда был накрыт стол как для взрослых, так и для нас, ребятишек, и она восседала за ним – такая вся царственная и величественная. Временами она была даже грозная и строгая, но не по отношению ко мне. Меня к ней пускали всегда, чтобы я могла там пить чай и есть то, что пожелаю. И я действительно получала, что хотела. В те поры Дине шешей было уже за девяносто пять, и она не могла ходить – у нее было что-то с ногами. И вот, помню, как-то у нас были гости, ее принесли к нам домой на руках. Среди сидящих за столом были Мухтар Омарханович и Калибек ага. Они были очень близкими друзьями. Оба талантливые, оба остроумные, когда они оказывались в компании вдвоем, то тут же возникал хохот, и от их шуток, поддевок и розыгрышей все буквально хватались за животы. Так было и на этот раз. Потом мама вышла на кухню, чтобы принести что-то на стол, а Дина шешей тем временем, взяв домбру, начала петь своим старческим, слегка надтреснутым голосом. Она запела, и Ауэзов с Куанышпаевым, забыв про то, что только что буквально фонтанировали весельем, воззрились на нее с полным обожанием и умилением. Пела же она не то частушки, не то исконно народные припевки, и эти двое замерли, не дыша. Помню, мама тоже, появившись в дверях с блюдом, тут же застыла, как и все вокруг, и тишина была мертвая, пока пела Дина шешей.
– То есть, ваш дом повидал немало ярких и одаренных людей?
– Это действительно так. Тогда ведь Алма-Ата была небольшим городом, все друг дружку знали и жили как бы одной семьей. Нашим соседом по дому был, например, знаменитый поэт Саги Жиенбаев. Мы жили дверь в дверь и, конечно, дружили. В мамины юбилеи он писал всегда очень теплые, проникновенные строки. Среди тех, кто посвящал ей стихи, был также Жахан Сыздыков, а Шамши Калдаяков во все ее знаменательные даты дарил песни. Всякий раз это трогало ее до глубины души. Оно и понятно – что может быть для певицы дороже такого подарка? В соседнем подъезде жила замечательная актриса Русского драматического театра (ныне имени Лермонтова) Любовь Яковлевна Майзель. Наверху располагались известный в те поры актер, театральный режиссер и педагог Виктор Иванович Дьяков, прекрасный администратор Левенштерн, семья Латифа Хамиди, семья любимых всеми художников Гульфайрус Исмаиловой и Евгения Сидоркина, Сара Зариповна Губеева – личная медсестра Джамбула, которая умела ставить пиявки и была нарасхват. Под ними жил стоявший у истоков создания Казахского телевидения Нургалиев. В 1956 году, когда телевизоров ни у кого, кроме него, не было, мы все ходили к нему. Потом, когда они поступили в продажу, мама и тетя Люба купили по телевизору, и вся детвора частного сектора собирались в наших квартирах смотреть передачи. Рядом с нами жил дядя Вася-дворник, а жена его – тетя Люся постоянно что-то варила. То варенье, то еще что-то, и мы беспрестанно бегали к ней. Она то пенку от варенья даст, то кукурузную лепешку, то вкусный пирожок, то еще какое-нибудь лакомство. 
– То есть, со взрослыми вам более чем повезло – что ни человек, то личность! 
– Но это я осознала уже много позже. А ведь у каждого из них была своя далеко непростая биография. Вот был, скажем, у нас в соседях виднейший казахстанский историк Ермухан Бекмаханов. У него было две дочери Нора и Надя, которым он всегда приносил что-то вкусное и интересное. И лишь потом я узнала, каким страшным гонениям подвергался этот одареннейший ученый, осужденный в 1952 году на 25 лет исправительно-трудовых лагерей и вышедший оттуда лишь благодаря смерти «вождя всех народов». Часто приходил к нам писатель Ильяс Есенберлин, впоследствии автор знаменитой трилогии «Кочевники». Немножко нервный, тоже отбывший срок, он подолгу у нас сидел и всегда вел разговор о чем-то серьезном и непонятном нам, детям. Помню также Юрия Осиповича Домбровского, у которого, оказывается, вообще было четыре посадки. Репрессированные, они держались вместе. Очень любили мы дядю Абдильду Тажибаева. Прекрасный поэт, драматург, один из литературных секретарей Джамбула, известный общественный деятель, он срока не отбывал, но подвергался очень большим гонениям. Его чуть ли не тридцать раз разбирали его на различных собраниях, заставляя признаться в несуществующих грехах и ошибках и назвать самого себя националистом. Приходя к нам в дом, Абеке находил отдохновение с близкими ему по духу людьми. С детьми он был всегда очень ласков, а его сын Рустик буквально обожал Юрия Осиповича и постоянно крутился возле него. 
– Что говорить, время было – не приведи господь! Никто не знал, с какой стороны ждать подвоха. Помнится, были запрещенные темы, имена, слишком броские высказывания и другие непредвиденности. 
– Из-за них взрослым пришлось и с нами немало пострадать. Например, во время войны мой старший брат Шамиль, который впоследствии стал профессором (он 1937-го года рождения), учился в 33-й алма-атинской школе. И вот мальчишки на перемене как всегда носятся по коридорам, а там, в углу, портрет Сталина. Его только что сняли со стены, и он тихо себе стоит. Он стоит, а пацаны гоняются друг за другом. Брат бежал, бежал, да как врежется в этот портрет, и повредил его. Ну, тут переполох! Завуч с директором в гневе, родители в ужасе, дети перепуганы. Все боятся – не дай Бог, кто сообщит, куда не следует. Мама рассказывала потом, как каждую ночь ждала, что за ней придут из КГБ. Брата же тем временем разбирают в классе, выводят на общешкольную линейку, вызывают на педсовет и исключают, в конечном счете, из школы. 
Но это ладно – еще сталинские времена. А вот уже в шестидесятые годы… У моей подружки папа был академик, историк. И она приходит как-то и говорит: «Слушай, я узнала, что у Ленина была, оказывается, любовница Инесса Арманд». «Да ты что!» – удивилась я. Мы обсудили эту на редкость занятную тему и ничего лучшего не придумали, как спросить, так это или не так, у самого ее папы. Реакция была на редкость эмоциональной. Еще не успел прозвучать подготовленный нами вопрос, как раздалось громоподобное: «Вон, мерзавки!». И дабы не слышать продолжения начавшейся было тирады, мы в мгновение ока ретировались. 
– А теперь немного о маминых песнях. По какому принципу она подбирала их? Было ли ее искусство продолжением фамильных певческих традиций или она первая такая в роду?
– По-моему, первая. В роду вроде никто так особенно не пел, хотя кто его знает? Казахи же все музыкальные, и талантов более чем. Взять моего брата Шамиля – у него мощный, красивый голос. Он мог вполне учиться в консерватории, но говорил: «Как, я – в артисты? Да никогда!». А пел ведь действительно великолепно. Сейчас его старший сын тоже с богатым голосом, но он даже и не думал стать профессиональным певцом. Ну, а я – я вообще не пою. 
Песни мама всегда подбирала со вкусом. Я никогда не слышала у нее что-нибудь случайное или проходящее. Песни были, как правило, очень своеобразные и, как мне казалось, быстро кончались. Мама говорила, что хорошая песня должна быть короткой, чтобы ее не хватало, чтобы это была конфетка, вкусная изюминка. В песне не должно быть двадцать куплетов, чтобы люди не думали: «Боже, ну когда же она закончит?». Обычно мама начинала концерты двумя-тремя веселыми шуточными песнями, после чего следовали распевные, раздольные. В течение всей программы она чередовала их. Любила, чтобы все было живо, и когда сегодняшние композиторы приносили ей что-нибудь не то, она вежливо отказывала им под любым предлогом. 
– Словом, пела лишь то, что ей нравится? 
– Да, и особенно привечала Шамши Калдаякова. Он был худенький, щупленький, очень славный – приветливый и всегда улыбающийся. Песни Шамши пели все. Его педагогом был известный композитор – профессор Василий Васильевич Великанов, и как он ни старался, чтобы Шамши написал симфонию, у того ничего не получалось. Ну, не желал он ею заниматься, и все тут! Но ведь академическое образование требует этого умения, и хочешь-не хочешь, надо им овладевать. Вот я сейчас сама преподаю в специальной музыкальной школе и знаю: решив пройти тот или иной учебный курс, вы обязаны выполнить его программу! А Шамши хотел писать песни, и он их писал. Писал так, что их пел весь Казахстан. Причем, некоторые из них впервые прозвучали в мамином исполнении. 
– Например?
– Например, «Менің Қазақстаным» («Мой Казахстан») – песня, ставшая сегодня Гимном нашей республики. 
– О! И как же это получилось?
– Практически она ему ее заказала. «Давай, – говорит, – Шамши, сделаем с тобой такую песню, чтобы она была патриотической по звучанию и интересной по ритмическому рисунку. Хорошо, чтобы здесь в ней звучало так-то, там так-то, а тут вот так-то!». Он: «Угу, угу!». – «И потом, все заканчивалось бы ударным – та-та-та!». Объяснила все ему, что называется, на пальцах, он ответил: «Хорошо!» и ушел. Надо сказать, что мама очень любила Шамши. Она вообще любила талантливых людей. Любила и жалела, потому что в большинстве своем они были какие-то неустроенные и маловезучие. Ну вот. Дня через два Шамши пришел снова: «Я песню написал». И протягивает ноты. Она посмотрела их и в восторге: «Айналайн, ой, айналайн, да ты же гений!». Он там что-то играет, пытается напеть, а она – большая такая – вокруг него, маленького и худенького прямо бабочкой порхает. А потом вдруг: «Давай быстро собирайся, бери, что написал, со мной пойдешь!». И мы пошли – я, мама и Шамши к тогдашнему секретарю ЦК Компартии Казахстана Камалу Кулумбетову. У того как раз были люди. Он со всеми здоровается, знакомится. Дошел до нас: «А этот молодой человек кто такой?». «Так это же, – говорит моя мама, – наш знаменитый композитор Шамши Калдаяков». Все оживились: как, тот самый Калдаяков? Песни-то его пели все, а автора в лицо мало кто видел. А мама продолжает: «Вот он написал совершенно замечательную песню. Все бы хорошо, но у нее нет слов». Тут же, в кабинете, стояло пианино, Шамши начал играть, а мама в тон ему напевает. Прослушав, Камал Кулумбетов остался очень доволен и сказал Шамши, что тот может не беспокоиться. «Поэта мы вам найдем, так что слова будут». И действительно, таковой вскоре нашелся – это был Жумекен Нажимеденов, написавший текст на готовую музыку. 
Шамши ведь как? Он был мастером мелодий. Они из него выплескивались фонтаном, и если он не успевал их записать, то тут же забывал. Представляю, сколько песенных жемчужин таким образом утратилось безвозвратно! Но в этом случае все было зафиксировано, песня сложилась, и мама первая исполнила ее. Потом таким же способом они сделали «Қорқыт».
– Творческий союз этот продолжался и дальше?
– Да, Шамши писал для нее все новые и новые песни, а мама брала его на свои выступления. На ее концертах всегда было много народу. Говорю об этом не понаслышке – я ведь постоянно была рядом с ней. Выезжали в села и другие города часто. В бригаде – мама, ее аккомпаниатор дядя Семен Коган (он же всеми уважаемый народный артист республики Семен Бенционович Коган) и окончивший консерваторию очень популярный тогда, в шестидесятые годы, поэт-сатирик Оспанхан Аубакиров. Он писал сам сатирические стихи и юморески и был у мамы конферансье. И вот представьте – в завершении концерта звучит «Менiң Қазақстаным», они втроем раскланиваются перед благодарной, вызывающей их на «бис» публикой, и Оспанхан Аубакиров говорит: «А вы знаете, что автор только что услышанной вами песни Шамши Калдаяков находится в зале? Давайте мы его поприветствуем!». Публика удивляется, охает, ахает, а Шамши такой маленький и скромный идет меж рядами, стесняясь, улыбается, ему все хлопают, все радуются. Да, он был тогда совсем молодым, пиджак одного цвета, брюки – другого, скромная рубашечка и такая же скромная безрукавка. Но народ знал и пел его песни, и с каждым новым концертом приходили еще большая и большая популярность, заслуженное им признание. А мама… Мама относилась к нему с величайшим уважением! «Да у него, – говорила она мне, – лучшие, чем у кого-либо, песни! Это истинный, Богом данный талант, и время не раз даст тому подтверждение!».
– Но Жамал апай не сразу ведь стала выступать с концертами?
– С 1937 года, когда ее приняли солисткой в только что открывшуюся Казахскую государственную филармонию. До этого, как уже говорилось, она, приехав в Алма-Ату, параллельно с работой на Казахском радио, по приглашению Курманбека Джандарбекова входила в первый состав труппы Казахского музыкально-драматического театра (сейчас Казахский академический театр оперы и балета имени Абая). Там она пела партии Макпал и Айман в музыкальных драмах «Шұға» и «Айман – Шолпан», а также Камки в первой национальной опере «Қыз Жібек». 
Тридцатые годы, как известно, были важным этапом в становлении казахского искусства. Сохраняя народные традиции, оно переключалось на профессиональные рельсы, а это требовало определенной подготовки. Поначалу репертуар маминых филармонических выступлений составляли народные песни. Но постепенно в него стали входить и те, что сочинялись современными композиторами. Многие писались именно для нее, и освоить все это помогал ей впоследствии ставший проректором консерватории известный хормейстер, один из основателей хоровой капеллы Казахстана Борис Васильевич Лебедев. Энтузиаст собственно музыкального, а точнее, нотного, то есть, европейского образования, он учил маму музыкальной грамоте. Не в классе, а по практической необходимости. Специального курса она не проходила, но у нее был потрясающий слух, огромное желание учиться, и она освоила все, что было нужно. Благодаря этому в ее программах появились знаменитые «Алтай» и «Гүлденген Қазақстан» Евгения Брусиловского, «Бөбегім» и «Досыма» Бахытжана Байкадамова, песни Латифа Хамиди, Аблахата Еспаева, Ахмета Жубанова, уже поименованные здесь песни Шамши Калдаякова и многие другие, в создании которых принимала участие сама мама. 
– То, что композиторы писали для нее, понятно. А сама она заказывала им что-нибудь? 
– Сколько угодно! Например, знаменитая «Ұстазым» («Наставник») очень талантливого, всеми уважаемого Аблахата Еспаева. Где-то в области на гастролях мама встретила своего первого учителя – Есказы Нурумова и, под большим впечатлением от общения с ним, в тот день посвятила исполнение песни ему. Пела песни мама и Ахмета Жубанова – «Қарлығаш». Был еще поэт Мадеш Ниязбеков, который иногда писал и музыку. Он подарил маме несколько замечательных песен, ставших впоследствии популярными. 
– Вы говорили, что маму приняли на радио одновременно с Брусиловским. Сказалось ли их знакомство на ее исполнительской судьбе? 
– Безусловно! Евгений Григорьевич всегда держал высокую планку как в человеческих отношениях, и так и в творчестве, что заставляло подтягиваться до его уровня. Он много и самозабвенно работал и, находясь рядом с ним, нельзя было жить по-другому. Помимо создания девяти опер, двух балетов, девяти симфоний и множества других произведений, а также музыковедческой, преподавательской и организационно-общественной работы, он, один из основоположников казахской профессиональной музыки, обработал также около ста казахских народных песен и кюев и – что особенно важно в нашем случае – написал более пятисот песен и романсов. Многие из них мама взяла для себя, а какие-то были написаны специально на нее. Работая на музыкальном поприще, они были единомышленниками, делились мнениями, дружили домами. Так длилось до маминой кончины. Она последовала в 1976 году. А годом раньше у Евгения Григорьевича Брусиловского было 70-летие. И вот он пришел тогда к ней и сказал: «Жамал, на юбилейном вечере ты должна спеть». Мама говорит: «Жень, ну, может, ты кого помоложе попросишь?». Он: «А зачем? Я не хочу кого-то, я хочу тебя с Марией Владимировной». Я сбегала за Марией Владимировной Смитрович, которая, как вы знаете, была маминым аккомпаниатором. Брусиловский ей: «Маке, вам с Жамал надо выступить!». Она: «Ну что вы, я такая старая, стыдно выходить!». Но, в общем, договорились. Все песни, написанные Брусиловским, Мария Владимировна играла наизусть. Правда, она не помнила, каким должен быть последний аккорд. Позвонили Брусиловскому, а тот: «Играйте, как хотите!». И вот две старушки спели лучшие песни его так, что произвели настоящий фурор. И уж совсем на полный «бис» исполнили они вершину песенного творчества Брусиловского – «Алтай». Стихи к ней написал Нигмет Баймухамедов, и они были признаны в поэтическом кругу тоже вершиной творчества. 
Песня эта патриотическая. Сейчас как-то не очень беспокоятся о содержании той или иной песни, а раньше, особенно на выездах, спрашивали, о чем она? Поэтому хоть один куплет ее должен был быть обязательно на русском языке. Перевод же «Алтая» был такой:
На груди страны ты, Алтай, 
Золотым убором сверкай, 
Ты – любимый сын у страны,
Драгоценный клад – Алтай… 
Такие очень высокие, пафосные слова в этой песне. Потом мама с Марией Владимировной вспоминали, как Брусиловский семь раз по их просьбе переделывал ее. «Жень, – говорит она, – давай сделаем тут вот так!». Он делает. Мария Владимировна: «Как бы нам, Евгений Григорьевич, поменять кое-где акценты?». Он меняет. «Все хорошо, – заключает мама, – только вот здесь не очень удобный для меня переход» и так далее. До тех пор, пока у мэтра не иссякает терпение. «Хватит! – восклицает он в один прекрасный момент. – Я бы лучше за это время симфонию написал! И вообще, Жамал, это последняя песня, которую я делаю для тебя!». Пригрозил, но слова своего не выполнил. Ну, а мама очень любила Евгения Григорьевича и все время говорила: «Брусиловский – наш, казахский народный композитор!». 
– В рассказах людей старшего поколения о прежних временах фигурировал некий Еврейский ансамбль, которым руководила Жамал апай. Что, действительно существовал такой?
– Ансамбль был, но так его называли в шутку. Этакая хохма в артистической среде. А было все так. В годы войны мама была депутатом Верховного Совета КазССР. Ее ведь все знали, потому что она входила в нашу первую артистическую пятерку. Во время войны депутаты дежурили то на вокзале, то в других ответственных местах. Шла же эвакуация, на станцию то и дело поступали вагоны с людьми, которых нужно было встретить и обязательно устроить. И вот в одно из дежурств на вокзале Алма-Ата-II она увидела совершенно потерянного мужчину. Вместе с семьей он приехал из Одессы. Дом их разбомбили – ни документов, ни вещей. Мужчина не знает, что делать, жена плачет, ребенок болен, температура за тридцать девять, и ни одной знакомой души. Мимо такого мама пройти не могла, тут же определила ребенка в больницу и что-то придумала с жильем.
На следующий день она приходит на работу в филармонию и слышит, как кто-то совершенно божественно играет на пианино. «Такой игры, – говорит, – никогда не слышала раньше. Открываю дверь, а там мой вчерашний человек, отец больного мальчика с вокзала. Играет потрясающе. Я спрашиваю: «Кто вы?». А он: «Я Лазарь Саксонский, композитор, пианист, живу в Одессе». Оказывается, он с музыкантами был где-то в городе на выступлении, а тут бомбежка. Их всех хватают, срочно грузят и отправляют в эвакуацию как есть, без всего. Потом пришел еще один, представляется – Симон Симаров, тоже одесский товарищ. Очень талантливый артист такого плана, как Геннадий Хазанов. В те времена умели острить. У него был искристый одесский юмор. Настоящее имя его Хусит Иегошуа, а на сцене у него был псевдоним Симон Симаров. Разговаривая с ними, мама почувствовала, что ей несказанно повезло – не каждый день встретишь таких талантливых ребят! И она предложила им делать с ней концертные программы, на что они согласились с превеликим удовольствием. Для них это было спасением, для нее – обещание успеха. 
– Видать, у нее был талант на интересных и одаренных людей?
– Да, и все потому, что она сама была такой. Вот все над ней и подшучивали: у Жамал Омаровой еврейский ансамбль. Потом в эвакуацию из Белоруссии приехал Юзеф Жинович – тоже великолепный музыкант. Мама его звали Юзиком. Уже в наше время, когда я попала как-то в Минск, он, художественный руководитель и главный дирижер Оркестра белорусских народных инструментов, помимо премии Ленинского комсомола, имел семь государственных наград. После того, как он умер, этот оркестр стал носить его имя. Ну вот, а тогда, во время войны он тоже был в Алма-Ате, и мама, углядев его, тоже к себе пригласила. 
– У них была группа такая?
– Бригада. Отличный пианист и композитор Лазарь Саксонский делал прекрасные аранжировки и обработки казахских песен и песен других народов. Он перекладывал их на фортепиано, и они, мастерски спетые мамой, звучали так, что это был высший класс. Вот этой-то бригадой (в нее вошли тогда еще Урия Турдыкулова, Елубай Умурзаков, Куляш Байсеитова и Нина Куклина) они отправились первый раз в зону боевых действий. Это был Северо-Западный фронт. Как раз в то время там формировалась 316-я стрелковая Панфиловская дивизия. Когда они туда приехали, то оказались, можно сказать, в самом пекле. Привезли несколько вагонов подарков, чему солдаты очень радовались. Там же давали концерты. Было, конечно, страшно, но судьба их хранила. Помню, мама рассказывала: «Несу как-то котелок с горячей кашей (а они все были в военной форме – гимнастерки, сапоги и т. д.) и не могу понять: каши все меньше, меньше, и сапоги грязные. Оказывается, шальная пуля рядом пролетела и пробила этот котелок. Как она сумела попасть в него, а не в меня, ума не приложу!». Потом как-то кричат им: «Воздух!». «Мы, – говорит, – заскакиваем в машину и помчались. Ехали под жуткой бомбежкой, живого места не было от ушибов и синяков на ухабах, но остались целы». А то – построили они сцену и вышли на нее в концертных костюмах. Бойцы, оказывается, не любили, когда артисты выступали в гимнастерках – им хотелось чего-нибудь мирного. «Красивое, – просили, – оденьте что-нибудь». Ну вот, одели женщины красивые платья, вышли на подмостки и только было начали концерт, как тут опять: «Воздух!». И все, включая участников концерта, как мураши, разбежались и попрятались. А когда объявили уже отбой от бомбежки, то на месте, где была сооружена сцена, зияли пятиметровые воронки от фугасных бомб. Опять беда обошла стороной. И вот, сколько там они ни ездили, в каких местах ни выступали, в какие переделки ни попадали, в каких страшных условиях ни ночевали, везде везло им несказанно. Никого из них не ранило, все вернулись домой целыми и невредимыми. 
Ездили они к панфиловцам и второй раз. Есть фотографии в нашем Госархиве: Юзик и мама на фронтовой сцене. Потом они были на Дальнем Востоке. Отправили их на месяц на японский фронт, где принимал их командующий армией Афанасий Павлантьевич Белобородов. Концерты бригады бойцам и командирам очень понравились, и поступил приказ оставить алма-атинских артистов еще на два месяца. Это, говорила мама, было высокой оценкой, потому что там в то время выступало много знаменитостей: джаз Утесова, известные московские певцы и ведущие киноактеры.    
Вспоминает она и то, как застала их новость о завершении войны. Их пригласили на какой-то завод. Они дали там концерт, и с ними расплатились спиртом. Мол, домой отвезете, своих близких порадуете. Спирт в канистрах. Канистры занесли в гостиницу, они посидели своей компанией. И только, говорит, разошлись, только она задремала, как неистовый стук в дверь. Кто-то бьется, колотится: «Открывай, Жамал, открывай!». Открывает, а там Эдди Рознер – золотая труба Советского Союза. Он тоже был тут со своим ансамблем на гастролях. «Победа, Жамал, слава богу, победа! Конец войне!». – «Да ты что, откуда знаешь?». – «А я только что радио слушал немецкое». Оказывается, действительно Германия капитулировала, но наши еще ничего такого не сообщали, а ребята перехватили «немецкую волну» и едва ли не первыми получили эту весть. Тут Эдди увидел канистры со спиртом и выразительно смотрит на меня. Я ему говорю: «Забирай, айналайын, все забирай! Такой суюнши стоит того, чтобы его как следует отметить». И рознеровцы выполнили это от всей души. 
– Голос у Жамал апай был совершенно необычный – бархатный и в то же время звучный. Наверное, такие голоса не часто появляются в народе?
– Это действительно редкость. Сейчас много голосов низких и мощных, но они не всегда отшлифованы. Вот вы слышали, наверное, казахский детский хор. «Ах, как дети хорошо поют!» – восхищаются многие. Да не поют они вовсе, а кричат. И исполнители народных песен нередко кричат. Особенно в сопровождении домбры. То есть голоса у людей есть, но им нужна огранка, постановка. Когда Эрик Курмангалиев приехал сюда к нам в консерваторию, то все специалисты растерялись, не зная, как и чему его учить с его уникальными вокальными данными. В итоге уникального певца просто отчислили. Тогда он поехал в Москву, но и там знатоки развели руками. И лишь Нина Дорлиак, жена Святослава Рихтера, взяла его под свое начало и, работая с ним по своей системе, сделала из него уникального певца. 
Что до моей мамы, то голос ее был глубоким, низким, с определенной долей пронзительности, но без дикости и ора. Так было от природы. Ей не надо было его ставить или огранять – он был сам по себе уже окультуренным и благородным. Диапазон у нее тоже был не маленький, и она пыталась обучать кого-то из будущих певцов овладевать им. Помню, как-то привели к ней из нашей консерватории студента и говорят: «Жамал апай, у Джамбула есть песня «Уга-ай». Она очень трудная с точки зрения диапазона. Помогите этому молодому человеку справиться с ней». Ну что? Замечательная мелодия, хорошие стихи. И вот она, освоив эту вещь сначала сама, учила потом юное дарование на собственном примере. Пропоет ему все на все лады и заставляет повторять. У того что-то не получается, и она удивляется: какой же он неумеха – это ведь так легко! «Но погоди, – возражала ей я, – то, что легко тебе, может быть нелегко другому. Если у тебя хватает голоса и вверх, и вниз, то это не значит, что так происходит с каждым». 
– То есть, она владела своим голосом?
– В совершенстве. Есть произведения, которые не всякий может петь из-за того, что у него язык, скажем, не так устроен или он не умеет что-то произнести. А у мамы получалось все хорошо. Исполняя свои песни, она умела расцвечивать каждый звук их, являя тем самым тот тип голоса, что именуется «жүз құбылтып», то есть «сто раз переливающийся». Ко всему этому прибавлялись, конечно, чувство меры, мастерство, вкус и так далее. Слушая ее записи сегодня, я буквально наслаждаюсь тем, как хороши были песни в ее подаче! Особенно с точки зрения ансамбля с фортепиано. 
– Техника – это понятно. А как насчет эмоциональной тонкости? Ведь один певец иллюстрирует песню, а другой вкладывает в нее всю душу. 
– Да, одно дело – иметь хороший голос, а другое – уметь им пользоваться. И когда меня спрашивают, как она им пользовалась, я говорю – с большим мастерством. Говорю без ложной скромности – я ведь не себя, в конце концов, хвалю, а мать, которая умерла тридцать лет назад. Бывало, исполняя ту или иную песню, она так отдавала ей всю себя, что чувства буквально переполняли ее. Но тут на помощь приходило чисто профессиональное, годами выработанное самообладание. Помню, на каком-то концерте она пела что-то такое, что ассоциировалось с какой-то важной для нее личной встречей, и с трудом удерживалась от слез. Долго не могла успокоиться, во время концерта несколько раз заходила за кулисы, пила воду, снова выходила к зрителям, но все все-таки допела, все выдержала до конца.
Вообще она в полной мере использовала свой природный дар и чувствовала себя при этом великолепно. То есть была артисткой по сути. Вот мне, например, выйти на сцену – сплошной кошмар, а она: «Ну, как ты так, Жупар? Посмотри на меня – я, конечно, перед выступлением волнуюсь, но как только выйду, увижу полный зал, успокаиваюсь, начинаю петь и забываю про страх». Тетя Бибигуль Тулегенова – та так вообще рассказывает, что, находясь на сцене, видит и узнает в зале многих, даже на дальних рядах. Это значит, она из разряда артистов. Умеет владеть собой, своим мастерством. Умеет войти в контакт с залом, расшевелить его. Ну, а я? Я выхожу на сцену, вижу полный зал и готова упасть в обморок. 
– Вы с мамой выступали?
– Нет. Но я же заканчивала фортепианный факультет Алма-Атинской консерватории, и мы тоже играли концерты, сдавали экзамены. Однако артистического самообладания у меня нет на дух. А потом, у вокалистов ведь как: недоел – голос не звучит, переел – и того более, недоспал – не звучит и в этом случае. Голос – инструмент тонкий, и я у мамы спрашивала: что надо делать, чтобы он был всегда в форме? Живет ли он сам по себе, или его надо настраивать и направлять? А она: «Да не могу я тебе ничего объяснить, я просто пою и пою. Может, те, кто учился у профессионалов, знают природу постановки голоса. А мне просто хочется петь, и я пою». 
Я, конечно, верила ей, потому что видела, как она перед тем, как выступить, волновалась за кулисами. Ходит туда-сюда, головной убор держит в руках, надевает в последний момент, потому что жарко, да к тому же он, расшитый и украшенный драгоценностями, очень тяжелый. Строгая, сосредоточенная, пока не объявят ее выход. А как объявили, она легко так, с улыбкой появляется на публике. Какой-то миг – тишина, потом звучит голос конферансье, она поет несколько своих песен, возвращается за кулисы, делает глоток чая с какими-то травками и снова – на аплодисменты и овации. Получался целый ритуал. 
– А репертуар у мамы как строился? Понятно, что поначалу были какие-то основополагающие песни, которые она принесла из своей юности, из детства, из жизни. А потом?
– Вообще-то на афишах всегда значилось так: «Народная артистка Казахской ССР Жамал Омарова – песни народов СССР». Так что, помимо собственно казахских, о которых мы уже говорили, это были песни народов Советского Союза. Исполняла она их на языках оригинала, и мы с братьями, выросшие за кулисами, все эти песни пели, не понимая смысла. Взять таджикскую «Хокистаридиль», узбекскую «Чайлик» и «Туш», армянскую «Ахчи бахтавор» – мы до сих пор их поем, и это вполне естественно. У Бибигуль Тулегеновой девочки тоже пели все ее арии. Знали все слова, мизансцены, купюры и по-итальянски правильно исполняли. Конечно, это же все было на слуху, и у нас в запасе осталось много заимствованных от мамы слов, смысла которых мы и сейчас не понимаем. Каждый из нас может спеть любую ее песню на том или ином языке, не зная, о чем она. 
В этом плане был такой интересный случай. У друга моего покойного брата Шамиля была защита диссертации. И приехал его оппонент из Армении. Брат – человек хлебосольный, весь в маму, и он пригласил этого оппонента к себе. Накрыли на стол, сказали добрые слова, выпили. Брат говорит: «Хотите, я вам армянскую песню спою?». Голос у него был хороший, и он начал петь мягко и прочувствованно. Когда он закончил, гость долго не мог опомниться от потрясения. «Шамиль, – говорит, – голубчик дорогой, дай я тебя поцелую». Он был постарше Шамиля и все руку ему целовал. Меня тоже благодарил и благодарил. Оказывается, песня эта – «Ахчи бахтавор» – старинная народная, мелодия очень красивая, и представляете – вдруг казахи ее для него исполняют! Конечно, это был настоящий сюрприз. Мама тоже нередко поражала таким образом своих слушателей в других республиках.
– А как к ней попадали раритетные вещи? Одно дело, если песня живет в народе, а совсем другое, когда она позабытая.
– Имея перед собой опыт известного собирателя казахского музыкального фольклора Александра Викторовича Затаевича, мама тоже, куда бы она ни приезжала, записывала народные песни. Наиболее значимые и красивые, будь то наши казахские или других народов, брала в репертуар. Некоторые из них, насколько мне помнится, были исполнены ею на вечере памяти Затаевича, которого ей посчастливилось знать при жизни. Со временем у нее собралась целая коллекция, и она ею при надобности делилась с другими. Например, семь казахских песен отдала замечательному композитору Еркегали Рахмадиеву, и он использовал их при написании оперы «Қамар сұлу».
– Итак, песни были разноязыкие. А вообще в вашей семье на каком языке разговаривали?
– Была страшная помесь казахского и узбекского, поскольку старшее поколение долго жило в Узбекистане. А потом нас воспитывала няня-татарка, так что в быту жуть что, а не язык был. Со сцены мама пела много казахских и узбекских песен. Но у нее был талант и к другим языкам. То были песни на киргизском, таджикском, азербайджанском языках. Грузинские песни она исполняла, армянские тоже, песни на русском, украинском… Словом, песни народов большой Советской страны. Роза Багланова тоже пела песни народов мира и такое там выдавала! «Танцуй, танцуй!» одна чего стоила, по-немецки пела, марш кубинских революционеров. Это было нечто. Тогда у нас была политика интернационального искусства. Благодаря этому мама весь Союз объездила. У одной моей приятельницы муж из России, жил в какой-то глуши в Амурской области. Туда и сейчас, говорит она, добираются очень долго, а раньше, когда дорог не было, и того более. А ее муж – он старше меня – помнит маму по гастролям, с которыми она там была. 
– Ну, и за рубеж, наверное, ей приходилось выезжать? 
– За рубежом она бывала мало. Ну, разве что в Монголии. То была большая дружественная делегация, и она стояла во главе нее. Потом я с ней ездила просто за границу. А в рабочем порядке ее почти не посылали. 
– Видимо, существовала определенная разнарядка? 
– Тогда ездили все, а ей как-то не очень везло. Она говорила, что ее затирают.
– И это действительно имело место?
– Да, уже в мое время она рассказывала, как ее бесконечно разбирали на всяческих собраниях. Во-первых, потому, что половина семьи числилась во «врагах народа», а потом был такой драматический момент, когда она ходатайствовала за младшего брата, которому грозила расстрельная статья. Шел 1944 год, она была на гастролях и ненадолго вернулась в Алма-Ату. Пришла домой, а там жуть что творится. Вынесен смертный приговор, и по законам военного времени через 72 часа он должен был быть исполнен. Медлить было нельзя, и мама, в то время депутат Верховного Совета КазССР, тут же едет в Москву, хлопочет и добивается замены этой страшной статьи на срок в десять лет, не задумываясь ради родного человека о последствиях для себя. 
Разбирательства и проработки отнимали много сил и энергии, но мама держалась. Ее семь раз представляли к званию народной артистки Советского Союза и семь раз отставляли. Однажды, перебирая семейные бумаги и документы, я наткнулась на папку – там вырезки из газет. Те самые сороковые годы. Серия статей о том, что она такая-рассякая, и тут же отклики читателей – помогите, мол, пока не поздно, а рядом отзывы других – да нет, уже поздно. Я подумала: бедная мама, чего только она ни пережила, и выбросила все эти публикации. 
– Но после смерти «вождя народов» все ведь стало изживаться?
– Не сразу. Жизнь, конечно, менялась, а инерция затирания оставалась. Примером тому Декада казахского искусства и литературы в Москве 1958 года. Мне было тогда восемь лет, мама брала меня с собой, и какие-то моменты запечатлелись в моей памяти. В целом же все осмыслилось потом. Ну, например, то, что замечательные наши артисты выступали кто в зале имени Чайковского, кто в Доме Союзов, кто в Колонном зале, а мамину бригаду пустили по Дворцам культуры. Бригада хорошая, все профессионалы высочайшего класса. Одна танцовщица Клара Юсупова – невестка Шары Жиенкуловой – какое чудо! И вот Дворец культуры большого металлургического завода, там готовится сцена, очень много народу. Мы подъезжаем туда, маму ведут в фойе, корреспонденты к ней один за другим. Ее просят выступить перед телекамерой (телевидение тогда еще только начиналось), она выступает, потом операторы снимают концерт, который на следующий день транслируют на всю страну. Заканчивается Декада, всех представляют к орденам, а мамы в этом списке нет. А тогда министром культуры Союза ССР был Михайлов, который маму очень любил. Говорил, что это казахская Русланова (кстати, мама была знакома с Лидией Андреевной). Просматривая бумаги по представлению к наградам, он спросил: «А где же ваша Жамал Омарова. Почему вы ее не представляете?». И ее тут же приплюсовали к «Ордену Знак Почета» – самому низшему в те времена. Но когда бумага эта попала к Михайлову, он, оказывается, зачеркнул то, что там значилось, и своей рукой написал: «Орден Ленина». 
– Но мы говорили про гастроли. Значит, за рубеж ее практически не распределяли?
– Да. Но по Союзу она гастролировала, и особенно много по республике. Причем, когда по большим областным городам, ее группу встречали с почетом. Удобства были, комфорт. А в глубинках – я тоже много с ней ездила – все было по-другому. Помню, в Чимкентской области – Бугунский район, водохранилище. Лето, июль. От водохранилища идет испарение, дышать нечем, комары заедают, а концерт давать нужно. Они не имели права тогда выходить в каком попало виде, не то, что сейчас. Аккордеонист был дядя Саша Краснов – он солировал и первый выходил. Он перекладывал казахские кюи на аккордеон. Играл в белой рубашке и пиджаке, и когда он заканчивал – у него пиджак был весь мокрый. Мама сказала: «Снимите пиджак, белая рубашка – достаточно». И когда он отыграл свой номер, эту рубашку уже надо было выжимать. А каково маме было в ее громоздком казахском костюме или других нарядах? 
Помню, на второй день решили отдохнуть перед концертом часок. Она завернулась в мокрую простыню – дышать нечем. Время от времени встает, чтобы вобрать в себя пусть влажного, но воздуха. А были мы в только что отстроенном Дворце культуры. Там стоял шикарный новый бильярдный стол. И мама почему-то решила, что внизу, под ним, прохладней. А полы цементные. Их по ее просьбе полили, она быстренько туда и сидит себе под столом. Все бы ничего, да тут кто-то заглянул, чтобы поздороваться, а она из-под стола ему: «Кто там пришел?». Ой, как удивился этот человек: «Апай, апай, что вы там делаете?». А когда понял, в чем дело, вот смеху было! 
– Да, походная жизнь, как говорится, не сладкая! 
– Иногда, бывало, выделяли маленькую комнату на всех: и мужчины, и женщины. И какой уж там был стыд? Не до того. Балерина несколько раз за время концерта переодевается, то же самое и мама. Пока идет очередной номер, ей нужно успеть сменить костюм, потом в промежутке, пока кто-то другой выступает, – следующий наряд. И это каждый день, каждый вечер, после чего многокилометровый переезд. Передвигались всяко. Бывало, в салон-вагоне правительственном. Там вообще шикарно. У каждого свое купе, свои удобства, обслуживающий персонал к услугам. Потом их отцепляли на нужной станции, ставили вагон в тупик, и не надо было никаких гостиниц. 
Артисты всегда с удовольствием ездили с мамой, потому что ее любили в народе и часто приглашали в гости. Хороший стол – дело не лишнее. Суточные тогда были грошовые, и старались экономить на всем. В какие-то дома их приглашали погостить, где они и ночевали, а значит, не платили за гостиницу. Потом, она как народная артистка (высшая категория) должна была давать девять концертов в месяц, а они давали двадцать. «Я не могу, – говорила она, – выполнив план, сидеть без дела». И потому, плюс к зарплате, бригада получали деньги еще и за перевыполнение квартальной нормы. 
Хорошие по тем временам заработки для нашей семьи были как нельзя кстати. Мы, мамины дети, мамины братья и сес­тры со своими чадами и домочадцами – все были на ее плечах, и всех нужно было кормить. Несмотря на существенные потери расстрельных тридцатых годов, семья Омаровых была очень многочисленной, и маме приходилось думать едва ли не о каждом. Спасибо, временами перепадали какие-то льготы. Ну, а вообще ей приходилось крутиться.
– Когда вы ездили с мамой, из кого состояла ее группа?
– Поскольку в советское время народные артисты (а это республиканское звание мама получила в 1943 году) имели право выступать с собственной бригадой, то таковая у мамы была. Это, я думаю, очень правильно, потому что артисту с именем, дающему много концертов, нужен достойный антураж. Обычно его представляют танцовщица, артист разговорного жанра, фокусник или жонглер, солирующий музыкант и еще кто-то. Все это, конечно, у мамы было, даже если приходилось менять состав группы. Так получилось, скажем, с завершением войны, когда эвакуированные в Алма-Ату музыканты и актер-разговорник разъехались по домам. 
Мама очень тщательно подбирала людей и особенно трепетно относилась к мастерам игры на казахских народных инструментах. Да и они тоже стремились к ней попасть хотя бы на какое-то время. Не каждый ведь пойдет на концерт кюйши, сколь талантлив бы тот ни был. А в таких программах, как у мамы, их игра принималась на «ура». Поэтому в разное время ездили с ней на гастроли и музыканты Казахского оркестра народных инструментов (теперь Казахский государственный академический оркестр народных инструментов имени Курмангазы) – знаменитые кобызисты Жаппас Каламбаев, Гульнафис Баязитова, Фатима Балгаева, певец и домбрист-кюйши Кали Жантлеуов, кюйши-домбрист Рустем Омаров, домбристы Магауия Хамзин и Азидулла Ескалиев и другие. Сегодня каждый из них – частица истории нашей отечественной культуры, и я признательна судьбе, что мне, будучи рядом с мамой, пришлось всех их видеть, слышать, знать и даже иметь от них какие-то сувениры. Например, есть у меня такие старинные украшения, доставшиеся от Дины Нурпеисовой. Они казались мне в детстве такими необыкновенными, буквально волшебными. Я долго ими играла, а потом мама положила их в шкатулку, и этот подарок я храню до сих пор. Однажды я показала его знатоку драгоценностей, он удивился и сказал: «О, да это же сама древность!». 
– Говорят, что какое-то время Жамал апай пела в хоре имени Пятницкого. Так ли это?
– Так. И получилось все как бы само собой. Тогда, в 50-е годы этот прославленный коллектив гастролировал у нас в Алма-Ате. Ну, и, естественно, в честь его приезда был устроен большой банкет. Роскошный стол, прекрасное угощенье, приветственные речи, а потом, конечно, песни. В основном русские народные. Все поют, и мама с ними. И так полночи. В общем, это был второй концерт, после чего руководитель хора приглашает ее на гастроли по России. Она соглашается. И едет, и солирует. И ее хорошо везде принимают, особенно русскую народную «Ах ты, степь широкая». И все это, конечно, незабываемо. 
Вообще раньше, говорила мама, они жили очень интересно. Часто устраивались, например, тематические вечера. Вот объявляют вечер романсов Чайковского. Петь баритонам, басам, тенорам – сплошное удовольствие. А что делать маме с ее контральто? Но она все-таки подбирала себе подходящие романсы. Потом был, скажем, вечер Глинки или еще кого-то из классиков. Тоже легко петь тем, кто по части романсов, а ей надо найти песню, близкую к народной. Любили ходить на спектакли и концерты друг к другу. Особенно на оперные спектакли с участием Куляш Байсеитовой. «О, это великая акт­риса, – говорила мама, – и особенно хороша она была в роли Чио-чио-сан. Мы сидели ни живы, ни мертвы, когда она пела. Голос маленький, ближе к народному и очень открытый. К тому же, Куляш была сценичная, сильная драматическая актриса, и, слушая ее, я все забывала. Не зря же она одна из первых, кто вместе со Стани­славским получил звание «Народный артист СССР».
По большим праздникам в Москве проводились правительственные концерты, куда собирались лучшие люди со всех республик. Из артистов от Казахстана приезжали мама, Шара Жиенкулова, Роза Багланова, из Узбекистана – Халима Насырова, Тамара-ханум, из Азербайджана Бюль-Бюль и Рашид Бейбутов, Майя Кулиева из Туркмении, Георг Отс из Эстонии и так далее. Они там выступали, а во время приемов были интересные встречи. Так, у мамы была ближайшая подруга народная артистка СССР Сайра Кийизбаева из Киргизии. Однажды они были на правительственном приеме, где к ним подошли два блестящих генерала: «Разрешите познакомиться!». Ну, хороши – ничего не скажешь! Назвали дамы свои имена, а потом представляются кавалеры. Один из них: «Я – Александр Сергеевич». – «Пушкин?», – шутит мама. – «Нет, – говорит, – Яковлев». Это был знаменитый конструктор самолетов. Второй – Андрей Туполев. Так что круг общения у них был ого-го какой! 
Были раньше еще и Декады литературы и искусства, допустим, в Азербайджане, на Украине. К нам тоже все приезжали. Ну, когда это узбеки, то все знают: эти гости мамины, многие ее помнят с тех пор, как она в их республике жила. Казахи радостно встречают их и, как говорится, носят на руках. Монголы прибывают – тоже мамины. Она подружилась с ними, когда выступала с концертами в их стране. И их закрепляют за ней. На ее же попечении оказывались Рашид Бейбутов, Георг Отс, Тамара-ханум, Майя Кулиева, Сайра Ки­йизбаева, Халима Насырова, Карим Закиров, которые были гостями в нашем доме в каждый приезд. 
– Мама общительная была?
– Не то слово! И что удивительно – характер вроде бы крутой, наступательный, временами, может, даже агрессивный, хваткий, волевой, и такая в то же время расположенность ко всем, полнота человеческого общения! Вокруг нее всегда были люди, в доме постоянно гости, а в поездках она сходилась со всеми с первого слова. И очень любила помогать другим. Например, мой педагог по музыке Арнольд Генрихович Гринфельд – редчайшего таланта человек, один из лучших преподавателей консерватории, закончивший во время войны Алма-Атинскую консерваторию по двум классам — теоретическому и фортепьянному у известного профессора Гировского, который находился в Алма-Ате в эвакуации. Мой учитель жил со своей мамой в старой гостинице (бывшая улица Иссык-Кульская, позже Мира угол тогдашней улицы Виноградова), отданной в годы войны под общежитие. Общий коридор, у каждой двери кухонные столы, ветхая утварь и керогазы, на которых готовится еда. У них там было три маленьких комнатки. И все бы ничего, но он был коллекционером, и все эти комнатки были заставлены сверху донизу книгами, нотами, грампластинками. И вот ему все обещают и обещают квартиру, но никак не дают. Узнала однажды об этом моя мама, возмутилась – как так, такому человеку! – и пошла к первому секретарю ЦК Компартии Казахстана Димашу Ахмедовичу Кунаеву. Попав к нему на прием, видимо, так живо описала Арнольда Генриховича и все его проблемы, что того на следующий день вызвали в обком партии. Деликатнейший Гринфильд звонит к нам в панике: «Жамал Омаровна, что такое случилось?». А она: «Ну, ты же говорил, что тебе нужна квартира, вот я и сделала, что могла (мама могла куда угодно пойти и что угодно просить, но не для себя). Так что ты сейчас пойдешь в обком и выполнишь все, что тебе там скажут». Квартирная проблема Арнольда Генриховича была решена.
Или другой случай. Татьяну Георгиевну Кудерину мама знала ее еще со времен юности в Ташкенте. Муж ее – Жумахан Маусумбаевич Кудерин был ученым-энциклопедистом, известным ботаником. Репрессированный как буржуазный националист, он был в 1938 году расстрелян, а семья сослана в Южный Казахстан. Отбыв ссылку, Кудерины в 1940 году вернулись в Алма-Ату, и моя мама помогла им получить жилье во дворе восьмой школы. «Это был маленький домик с земляным полом, – рассказывала Татьяна Георгиевна. – Мы там обустроились немного, побелили, подмазали. И вдруг подъезжает бричка – в ней Жамал. Бричка была служебным транспортом мужа Жамал, который был директором Ботанического сада Казахского филиала Академии наук СССР, и этот сад многих тогда кормил. В частности, спасителем был земляной корнеплод топинамбур, который употреб­ляли в пищу. Итак, подъехала бричка, из нее вышла Жамал, а в бричке – огромный арбуз и венский гнутый стул – подарок на новоселье. Больше ей дать было нечего, но для нас-то это целое богатство! Жамал перевернула стул, затолкала туда арбуз, прижала к животу, и так переступила наш порог. Мы поставили стул посредине, разрезали арбуз, по кусочку съели, потом обе залились слезами».
Таков документальный рассказ Татьяны Георгиевны. Потом им настелили все-таки полы. Пока их настилали, они жили у нас. Позже, уже в мое время приходила к нам тетя Зулейха – мы звали ее бабушка Зина. Она была женой тоже расстрелянного Магжана Жумабаева, и они с Татьяной Георгиевной очень близко дружили. Я помню, она приносила какие-то рукописи, написанные арабской вязью. Наша мама тоже писала арабской вязью. Они все читали, но очень тихо – это были стихи Магжана. А когда я стала постарше, мне тетя Таня дала почитать их уже в переводе. Я хотела пойти показать их подружкам, а тетя Таня говорит: «Читай здесь, никуда не надо носить!». Мне тогда показалось, что я читаю стихи Пушкина. Магжан был лирик и, видимо, очень большой поэт. Кто-то мне рассказывал, что накануне его девяностолетия приехали в Алма-Ату издавшие роскошный четырехтомник турки и спросили у кого-то из наших писателей: «Как вы собираетесь отмечать юбилей Жумабаева?». «А кто это?» – интересуется тот. Они: «Как, вы не знаете, кто такой Магжан? Это же величайший лирик Востока!». Я слышала, как взрослые говорили о нем – что-то я понимала, а что-то нет. Иногда меня просто выставляли из комнаты. Видать, не все в их разговорах было для постороннего уха. Ильяса Есенберлина в те годы помню, который тоже бывал у нас в доме. Я теперь понимаю, что члены семей репрессированных, как и они сами, держались друг за дружку. 
– В Алма-Ате было несколько «открытых домов». Например, дом теат­ральных работников Рутковских.
– Был действительно такой. А Юрий Людвигович с дочкой Галей были нашими соседями уже в то время, когда всех нас переселили на улицу Калинина, угол Карла Маркса. В то время его жена – прима Русского драмтеатра Елизавета Болеславовна Кручинина была в очень преклонном возрасте и редко выходила из дома. Сам же Рутковский приближался к своему девяностолетию – очень хрупкий, предуп­редительный и изумительный старичок такой. И когда он встречал мою маму, то говорил: «Здравствуй, деточка, как дела?». А там деточка была лет под пятьдесят!
– Но ваш дом тоже считался «открытым»?
– Да, у нас дня не было, чтобы кто-то не зашел. Особенно когда мама была дома, а не на гастролях. Приходили по делу или просто выпить чашку чая, поделиться новостями, кому-то нужен был совет, кому-то – слова утешения. Собирались как в обычные дни, так и по праздникам. В основном это были артисты всех профилей, музыканты, писатели и поэты, художники, кинематографисты, учителя и иная интеллигенция. 
Мне с братьями мама выделила отдельную комнату с маленьким столиком для игр, чтобы мы не бегали и не шумели среди гостей. Если взрослые собирали стол, нас тоже угощали чем-нибудь вкусненьким. Приходили к нам всегда и соседские ребятишки. 
Маме нередко случалось решать и чьи-то судьбы. Конечно, многое она делала для людей, будучи депутатом, но эта сторона ее жизни мне мало известна. 
– То есть когда надо, Жамал апай умела проявить характер?
– Причем, достаточно крутой. Но вообще-то люди того поколения считали, что они обязаны всем близким в трудной ситуации помочь, по возможности выкормить, выучить. Маме это удавалось. Она по природе своей была очень заботливая – ей всех было жалко, и она сочувствовала многим в разных ситуациях. Очень характерный случай с Сауле Ниязбековой, которую мама называла приемной дочкой. Об отце ее – Мадеше Ниязбекове, талантливом поэте и композиторе, я уже упоминала. Сам он из Джамбула, с женой разошелся и, приехав в Алма-Ату, привел к маме свою дочь и говорит: «Апай, помогите мне устроить ее в интернат». Он жил уже с другой семьей, а девочка была от первой жены. Мама, конечно, просто оставила ее у нас. Так она и жила с нами несколько лет. Училась она всегда примерно, потом окончила Институт народного хозяйства, и мама нашла ей работу в техникуме советской торговли, помогла получить квартиру. Там, в этой квартире, она и сейчас живет. 
Помогала мама многим людям. Я как-то встретила очень известного в свое время спортсмена Марата Жиенбаева. Его сестра Роза Жиенбаева была известным врачом в республике. Очень хорошие люди, Марат был особенно близок нам. И вот он говорил мне про маму: «Она великая женщина. Когда во время войны нечего было есть, мы приходили в ваш дом, она кормила нас вместе со всей вашей семьей». О том, как мама поддерживала вечно голодных студентов, вспоминал и известный академик, директор Института животноводства рес­публики Медеубеков. 
Совершенно разные люди в разных мес­тах говорили мне, что знали мою маму, и хорошо о ней отзывались. Или вот. Однажды на банкете по случаю защиты кандидатской диссертации родственницы я общалась с оралманами из Монголии. В общем разговоре меня представили как дочь Жамал Омаровой. «Ой, Жамал Омарова, – обрадовались оралманы, – мы ее знаем, она у нас была в 1956-м году!». И все вспоминали, что после того, как она уехала, всем новорожденным девочкам в честь мамы дали имя Жамал. Мама же, в свою очередь, после своей поездки в Монголию привечала, а то и принимала у нас дома всех, кто приезжал из этой страны. 
– Поскольку мама была певицей, то вы, дети, наверное, все стали музыкантами?
– Нет, самый старший Казбек у нас был инженером-строителем, у второго Шамиля такое же образование, но он занялся наукой, учился в аспирантуре, защитил диссертацию, преподавал в Политехническом институте, затем заведовал кафедрой в КазГАСА. Самый младший Едиге – тоже защитил диссертацию, тоже заведовал кафедрой, был проректором КазГАСА. Все они выучились в Москве, там же и защищались. И лишь я… Но я тоже куролесила – училась в Байсеитовской музыкальной спецшколе и на разных этапах хотела стать то физиком, то спортсменом, то еще кем-то. И еще мы с Аликом Серкебаевым прыгали с парашютом. Тайно, конечно. И когда в школе об этом узнали, разразился жуткий скандал. Вызвали наших родителей, устроили всем головомойку. «Вы же музыканты! – говорили нам. – Парашют – это опасно, можно руки покалечить!». «Дети есть дети, – прокомментировал происшедшее дядя Ермек Серкебаев. – Дурью маются, а почему, не понимаю». Точку во всем поставила мама. «Все, – сказала она, никаких впредь прыжков в воздухе! Музыка и только музыка!». И мне, как и Алику, пришлось подчиниться. При всей своей доброте и сердоболии мама у нас была женщина властная. И мне кажется, не будь она такой, я бы, наверное, в жизни своей мало чего добилась. И вот потом, уже много лет спустя, я с мужем и маленькими сыновьями пошла в Оперный театр. В антракте зашли к дяде Ермеку в гримерку, и он спрашивает у меня: «Так ты до сих пор прыгаешь с парашютом?». Я говорю: «Нет, уже сто лет, как не прыгаю». Муж спрашивает: «Это кто же прыгает с парашютом?». «Как кто, – говорит дядя Ермек, – вот она!». Муж страшно удивился и очень-очень меня зауважал. Он считал, что я нежная женщина-музыкант, и вот на тебе! А уж он-то был спортсмен у меня профессиональный, и то, что я способна была на такое, очень прибавило мне веса в его глазах. 
– Вы говорите, мама ваша помогала людям в жизненных трудностях. Но это, видимо, касалось и творчества?
– Естественно. Особенно внимательно относилась она к способным и талантливым, помогала им раскрыться, заботилась о том, чтобы их заметили, распознали и оценили. В основном это были молодые дарования – они сами шли к ней или она находила их по слухам. Можно назвать Аблахата Еспаева. О композиторе Шамши Калдаякове, поэте и композиторе Мадеше Ниязбекове уже говорилось. Помню я также Шарипова – он принес маме песню, играл на баяне и пел. Мама песню одобрила, взяла для исполнения, и это было началом их дальнейшего сотрудничества. А однажды – это было в шестидесятые годы минувшего столетия – она пришла домой и рассказывает бабушке: «Знаешь, приехала талды-курганская девочка. Очень способная, шустрая и тоже контральто. Прослушав ее, мы решили, что ей надо готовиться к эстраде, и она мне говорит: «Буду вашей ученицей!». «Что, так и заявила?». «Так и заявила». «Ну, значит, толк будет, раз такой характер». Императив этот маме импонировал – она и сама отличалась тем же нравом. 
– И кто же была эта девочка?
– Ныне народная артистка Казахстана Сара Тыныштыгулова. Тогда ей было девятнадцать лет. И вот мама говорит ей: «Конечно, находясь со мной, ты выучишь какие-то песни, но тебе мало быть моей ученицей, потому что в любом случае нужен диплом. Без диплома строить будущее в наше время невозможно». И она помогла поступить ей на актерский факультет в нашу консерваторию. Тогда это было единственно верным решением. Потому что если сейчас уже в этом учебном заведении есть народное пение, пение под домбру, подготовительные отделения для вокалистов, то тогда ничего такого не было и близко. Был актерский факультет, где преподавались лишь театральные дисциплины. А Саре хотелось петь, причем, петь народные песни. Ей не нужен был актерский факультет, и она оставила консерваторию и поступила в Московскую эстрадную студию, где попала в класс известной исполнительницы и собирательницы песен разных народов Ирины Петровны Яунзем. Правда, до этого Сара какое-то время жила с нами (помню, она устраивала мне тоже распевки), старалась все время быть рядом с мамой, и даже сейчас, слушая Сару, я чувствую, как многому она у нее научилась. Мама говорила, что Сара даже внешне похожа на нее. 
– Словом, это был образец преемственности?
– Да, не академической учебы, а передачи традиций по цепочке. У казахов так ведь было всегда. Кайрат Байбосынов рассказывал, что он учился у Жусупбека Елебекова, а Елебекову передавали свой опыт Габбас Айтбаев, Кали Байжанов и Амре Кашаубаев. Дина Нурпеисова была последовательницей Курмангазы. Джамбул искусству поэтической импровизации обучался у известного акына, мастера айтыса Суюнбая. Таких примеров можно привести множество. И никакой специальной методики, никаких учебных пособий ни у кого из них тогда, конечно же, не существовало. Мастерство передавалось вживую. Когда молодой и подающий надежды талант был рядом с Учителем, то тот давал понять: смотри и перенимай. Хочешь – учись, не хочешь – дело твое! Вот и получалось, что многие песни, что исполнял (и как исполнял!) Жусупбек, он слышал от Амре. Так же было в случае Дины шешей с Курмангазы. Экзаменом же служили айтысы и кюй-айтысы. Собирались акыны-певцы, кюйши, исполнители на домбре и – кто кого победит!
– Хорошо. Это все творческая сторона дела. А вот скажите, сама мама как жила? Красивая женщина, прекрасная певица, все время на людях. Любила ли она, к примеру, хорошо одеться или была скромной?
– Одеться она любила очень. У нас в соседях были известные оперные певцы Каукен Кенжетаев и Шабал Бейсекова. Так вот Шабал апай всегда говорила: «Ой, но ведь мы же на нее вообще равнялись!». Мама так одевалась, что дай Боже. Одних шляпных коробок у нее, как у актрис стародавних времен, было несчетное количество. Мы когда ездили на гастроли, я эти коробки таскала. Было также много чемоданов, а в них немыслимо красивые платья. Все из самых дорогих тканей. Была портниха у нее, очень близкая подруга – тетя Люда. Помните, в 50-60-е годы прошлого века была проблема что-либо сшить. Но маме деньги позволяли, и было кому. Кроме тети Люды, ей и театральные портные шили, и мастера правительственного ателье.
Или вот драгоценности. Вы, наверное, знаете – Иван Кузьмич Брякин был ювелир знаменитый, благодаря которому ведущие артистки такие сногсшибательные драгоценности носили! Это вам не тот ширпотреб, что сейчас продается. На одной фотографии у моей мамы колье на шее красивое. Потом смотрю, оно, это колье, превратилось совсем в иное украшение, а это иное еще во что-то. То есть, она немножко поносит искусное изделие, и Иван Кузьмич переделывает его в еще более изысканное. У меня сохранилось до сих пор мамино гранатовое колье, изготовленное Иваном Кузьмичом. Замечательная работа! 
Далее. Раньше, как вы знаете, заграничных товаров не было. Шили все на заказ. И обувь тоже. Был на киностудии дядя Гриша – известный сапожник, он шил один-единственный вариант туфель, ботинок, сапог или по просьбе заказчика две-три пары, и только. Так вот мама была одна из его заказчиц.
Но особенно запомнились мне мамины шляпы. Она очень любила их, и этих шляп у нее было великое множество. Всякие-разные, ни одна на другую не похожа. Очень симпатичные. Но вот одну шляпку я вообще понять не могла: какой-то такой блинчик. Берет не берет, и не понятно, каким чудом он на ней держался. 
Да, одеться она любила. Красивые фасоны со всякими вышивками, очень сложные конструкции. То какие-то замысловатые оборочки, то окантовочки, то воздушные петелечки – штук пятьдесят в разных мес­тах с пуговицами. Подобную выделку на ее одном платье мне было так жалко, что я распорола его, а красоту ручной работы перенесла на свое собственное. Кто такую ажурность будет делать сегодня? Никто. И когда меня видели в этом наряде, все говорили: «Как здорово!». 
– Но это то, во что она одевалась в жизни. А какие у нее были сценические костюмы?
– Великолепные! Вот платья – не просто вышитые, не просто блестящие ткани, а самые дорогие, самые добротные, изумительной красоты шелк, парча, бархат. И расшиты они не мишурой сценической, а настоящим золотом. Поверх них – традиционного шитья камзолы. Несколько штук их в нашем доме сохранилось. Есть у меня также брошь и две серьги. Все говорят: «Боже, какая красота!». Серебряные, изумительной работы, в середине коралл, а вокруг мелкие жемчужины. Это у мамы был пояс, но со временем он стал ей мал, и из того, что от него осталось, сделали мне эти самые серьги и брошь. Старинное серебро их досталось маме от бабушки. Видимо, оно передавалось из поколения в поколение. И еще у меня браслет – его мне мама подарила. Он большой, хорошо одевается на руку и защелкивается. Украшает его дорогой аметист с красивой гранью. Очень много маминых фотографий на сцене, где она с этим браслетом. 
Костюмы у мамы были действительно дорогие. Вот один казахский, сейчас помню, был ну просто великолепен. Она в нем в 1958 году на Декаде в Москве выступала – желтое крепдешиновое платье с множеством оборок, черный панбархатный камзол, весь серебром шитый и даже пахнет металлом. Потрясающая вышивка, потрясающие застежки, черное с желтым великолепно смотрится. На голове саукеле невысокое, и от него отходит прозрачный газовый шарф. Нагрудник изумительно красивый, кольца настоящие. Все было со вкусом подобрано. А второй был костюм бордового цвета. На нем вообще пустого места не было, он был весь обшит серебряным галуном, кручеными тонкими серебряными кистями. Кажется, его купил Госмузей Казахстана. Когда музей был в Парке 28 героев-панфиловцев, я его там видела – он экспонировался как женский национальный костюм. И было написано, что это костюм Жамал Омаровой. 
– В пору вашей мамы особых эскизов, наверное, никто не создавал, все делалось, видимо, по старым народным образцам?
– Да, это было все настоящее. И украшено, расшито так, что там живого места не оставалось. Поистине царское одеяние. Другие артисты носили костюмы более облегченные, несколько цивилизованные. Я и сейчас хожу в оперный театр на ту же «Қыз Жібек» и всякий раз удивляюсь. Выходит Төлеген, и не поймешь, то ли это Лоэнгрин, то ли Руслан. Нет должного национального колорита. Я понимаю – есть мода, есть стилизация под современность, но женских костюмов, в которых сейчас выступают эстрадные певицы, я не принимаю. Оно красиво, конечно, но казахский ли это костюм? А какие были у мамы платья европейские! Длинные, изумительной красоты – сколько там десятков метров тканей было! 
– Она же была высокая!
– Нет, хотя говорила, что в молодости была рослая и стройная. 
– Выступать перед публикой в идеальном костюме – была ли в том дань прошлому, истории или так сказывалось ее отношение к зрителю?
– И то, и другое. Во-первых, она считала, что костюм надо подать таким, каким его создал народ. Во-вторых, терпеть не могла мишуру и дешевку. Конечно, подлинность была не всем по карману, она это понимала, но говорила: «Я уже в таком возрасте и в таком звании, что могу себе позволить показать людям настоящее». И еще говорила, что артист на сцене должен быть красивым. 
– Кстати, как долго она служила ей?
– Она ушла с нее, когда исполнилось сорок пять лет ее творческой деятельности и отмечалось ее шестидесятилетие. Голос у нее был еще мощный, красивый и непов­торимый. Но настал какой-то момент, и она сказала: «Нет, на пенсию, и все!». Ей предлагали какую-то должность в «Казахконцерте», но она отказалась: «Нет-нет, все. Спасибо!».
– А что она делала, когда ушла на заслуженный отдых?
– Была заместителем председателя секции в Комитете дружбы с зарубежными странами. Ей либо не надо было выходить на пенсию, либо нужна была какая-то работа, потому что по натуре своей она была очень активной. Она, видимо, порядком устала, но когда отдохнула, душа запросила деятельности. 
– А в театры она ходила?
– Да, конечно! Очень любила Казахский драмтеатр, обожала актеров старой гвардии – Серке Кожамкулова – он довольно долго держался на сцене, играл до последнего, Сабиру Майканову, Шахана Мусина, Шолпан Джандарбекову, Камала Кармысова и других. Очень любила главного режиссера этого театра Азербайжана Мамбетова за его талант и подвижническое служение сцене. Почитала уйгурский театр, там было много ее знакомых. В частности, народная артистка Раушангуль Илахунова. Когда в 1992 году отмечали мамино восьмидесятилетие, Раушангуль апай вспоминала: «У меня долго не было детей, я очень переживала и как-то посетовала Жамал на свою такую долю. Чисто по-женски она тут же поняла и стала успокаивать: «Ты погоди расстраиваться, с молодыми такое бывает нередко. Надо просто подождать». Вселив веру, она меня успокоила, и через какое-то время я действительно родила дочку. Когда я с радостью сообщила об этом Жамал апай, она тут же сняла со своей руки кольцо и отдала его мне. Бесценный подарок. Я берегу его, как зеницу ока». Да, кольцо было дорогое и красивое. Наша мама даже золотых колец простых не носила. 
– Интересно, а с кем она была близка профессионально, с кем дружила? Наверное, с Ермеком Серкебаевым, Бибигуль Тулегеновой, Розой Баглановой? Это же ее коллеги, цвет казахского искусства.    
– Но они другого поколения, моложе. Будучи старше них, она с ними близко не дружила, но уважала и высоко ценила. Мама умела уважать чужой труд и очень ценила профессионализм в любом проявлении. Так, она уважала и любила Бибигуль Ахметовну, потому что та тоже прошла очень трудный жизненный путь, прошла достойно, стала величиной в артистическом мире и осталась замечательным человеком. Мама всегда восхищалась ее внешностью, ее добротой. Любила она также прекрасных оперных певцов братьев Абдуллиных, особенно Ришата – его голос, тембр, манеру держаться на сцене. Говорила, что такого Абая, как он, просто нет. Любила Розу Багланову, хотя близко с ней не общалась. Очень любила драматических наших актеров. Любовь Майзель считала самой лучшей актрисой. Очень деятельная и темпераментная, та действительно была ею. С большим уважением относилась к дяде Жене Диордиеву. 
– А как складывалась ее личная жизнь?
– Первый муж ее, как я уже сказала, был Есей Бейсенбиевич Бейсенбиев. Она вышла за него шестнадцати лет от роду, а ему было девятнадцать. Они были сов­сем еще детьми, и он фактически спас семью от ссылки. После расстрела отца они подлежали ссылке, как члены семьи «врага народа», а Есей помог им выжить. Прожили они шестнадцать лет, потом разошлись, и мама о нем говорила всегда только хорошо и была ему бесконечно признательна. Мой папа – Гинаят Барлыбаев из семьи знаменитых врачей Ахметоллы и Хабиболлы Барлыбаевых. Она за него вышла в 1948 году, а в 1950 родилась я. Мой дедушка по папиной линии Ахметолла был членом партии «Алаш-Орда», его арестовали и впоследствии расстреляли. Всех его четверых детей забрал в Алма-Ату его брат Хабиболла, известный профессор медицины, получивший образование в Омском мединституте. Хабиболла был личным врачом почти всех членов Правительства, лечил Джамбула, основал больницу Совета Министров КазССР. А все дети Ахметоллы стали известными учеными. 
Разошлась мама с моим отцом, когда мне было лет шесть, я еще в школу не ходила, и вышла она замуж за писателя и поэта Нигмета Баймухамедова – автора стихов песен «Алтай», «Гүлденген Қазақстан» и других. Хороший поэт и хороший человек, но тоже не сложилось. Вы знаете, я не осуждаю мужей известных женщин, потому что они, эти женщины, редко бывают дома и обладают сильным характером, что осложняет семейные взаимоотношения. Маме приходилось много ездить. Какой-то год, рассказывала она, ей удалось пробыть дома лишь семнадцать дней. Представляете, из 365-ти! То есть она приехала, помылась, сделала самые необходимые дела, сменила вещи и снова уехала. Из-за того, что она часто отсутствовала, папа не чувствовал женского уюта в доме. Ну, кто же будет это терпеть? 
К тому же, видимо, еще вот что сыграло свою роль. Мама раньше имела свою особую ставку – 1800 рублей за один концерт, причем, сразу в конверте. Расписывается и получает. А отец мой был рядовым инженером с окладом 900 рублей в месяц. Такая разница в заработке для мужчины оскорбительна. Мама говорит: «Он меня как-то упрекнул: «Ну, что это такое? Я ухожу – ты спишь, прихожу – ты спишь!». Правильно: когда он уходит – она только пришла (после концертов приемы, банкеты). Пришла и уснула, а отцу надо вставать и идти на работу. А когда он приходит – ей после репетиции и дневной сутолоки перед концертом нужно хоть часок вздремнуть. Потом, у нее все-таки было четверо детей. То есть трое мальчиков и я, плюс ее мама, плюс еще вся многочисленная родня. Это все его нервировало. Он фронтовик, у него контузия, очень много ран, ему нужна была постоянная забота, а он ее не имел. Может, это тоже сыграло роль в том, что они расстались. У многих актрис личная жизнь не складывается в силу похожих причин. 
– Ну вот, большое спасибо вам, Жупар, за подробный и обстоятельный рассказ о вашей маме. Безусловно, все ее творчество, слава Богу, сохранившееся в фонозаписях, – это большое явление в искусстве Казахстана. И чтобы как можно точнее определить его с профессиональной точки зрения, мне хотелось бы, с вашего позволения, закончить эту нашу беседу словами ведущего музыковеда-фольклориста республики, к сожалению, уже покойного доктора искусствоведения и члена-корреспондента Академии наук Казахстана Бориса Григорьевича Ерзаковича. Вы не против? 
– Конечно, нет. Я очень хорошо знала Бориса Григорьевича, он дружил с моей мамой, и все, что сказано им о ней, для меня свято. 
– «Голос Жамал Омаровой (меццо-сопрано), – говорил он, – выделяется гибкостью тембровых окрасок, меняющихся в зависимости от содержания исполняемых песен, четкой дикцией при пении, тонкой отграненностью мелодической линии напева, а в манере исполнения – непосредственной доверительностью в обращении во время пения к слушателям. Эти черты, присущие многим талантливым певцам народного плана, по нашему понятию, входят в приметы национального стиля казахской народной вокальной школы». 
– Каждое слово мэтра – абсолютная истина. Точнее не скажешь. Спасибо!
2009 год 

(Продолжение следует)

8 КОММЕНТАРИИ

  1. Обладательница уникального голоса, Жамал апа – одна из ярчайших представительниц ушедшей эпохи, в которой жили и творили великие люди!

  2. Смитрович Мария Владимировна это моя прабабушка. Она похоронена в Воронеже. А Коган Семен Бенедиктович это брат родной Иосифа Когана(скрипач) мой дед. Его родная дочь Елена (живет в Казахстане) моя крёстная мать

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ