В Р Е М Е Н СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ

0
58

Мурат Ауэзов,
культуролог

В монгольской хронике есть пример жертвенности во имя высокой абстракции, какой является идея единства народа. В тексте «Сказания» он звучит несколько приглушенно – по причинам, которые проясняются лишь в ходе дешифровки. «Военно-политический союз» Тэмуджина и Джамухи ставил целью преодоление ситуации, о которой напомнил крепко повздорившим Джучи и Чаадаю персонаж хроники Коко-цос:

Мать широкая земля
Содрогалася –
Вот какая распря шла
Всеязычная1.

Побратимы (анда) предприняли шаги, чтобы выглядеть в глазах окружающих непримиримыми врагами. Яркие личности, они скоро обрели популярность и признание, позволившие им становиться во главе враждующих группировок. Попеременный успех в столкновениях укрупняющихся объединений привел, в конечном итоге, к противостоянию двух сторон, разделивших и консолидировавших монгольские племена. Как пишет Л. Н. Гумилев, «…начало целеустремленной политической борьбы (а не межплеменной и случайной) в монгольской истории этой поры связано с конфликтом Джамухи и Тэмуджина». Борьба между ними разворачивается серьезная, льется кровь, гибнут сподвижники. И только в самые критические моменты, когда гибель грозит непосредственно одному из них, как, например, Тэмуджину, когда он был заперт войсками Джамухи в Дзереновом ущелье, линия действий другого круто меняется, становится нелогичной с точки зрения развития военного успеха. Перед решающим сражением, определившим исход этой драматичной многолетней игры, Джамуха, по словам «Сказания», «…отделился от найманов и, отойдя на особую стоянку, послал передать Чингис-хану следующее известие:

Почти уморил я Таяна словами:
Все выше со страху он лез,
Покуда, до смерти напуган устами,
Он на гору все же не влез.
Дерзай же, анда мой! Ведь тут
Все в горы спасаться бегут»2.

Чингис-хан одерживает полную победу, и в монгольской степи у него нет больше соперников. Пятеро бывших сподвижников Джамухи отдают его в руки победителя, рассчитывая на снисхождение. Чингис-хан казнит их за измену «природному государю», повелевая «истребить даже семя их!» После этого состоялся диалог побратимов, изложенный в «Сказании» широко и смутно, разговор, дающий возможность для различных его толкований. «Вот мы сошлись с тобою, – говорит Чингис-хан. – Будем же друзьями. Сделавшись вновь второю оглоблею у меня, ужели снова будешь мыслить инако со мной? Объединившись ныне, будем приводить в память забывшегося из нас, будить – заспавшегося. Как ни расходились наши пути, всегда все же ты был счастливым, священным другом моим. В дни поистине смертных битв ты болел за меня и сердцем и душой. Как ни иначе мыслили мы, но в дни жестоких боев ты страдал за меня всем сердцем». Далее он называет именно те случаи «жестоких боев», которые оказались решающими в достижении ими задуманного, иначе говоря, благодарит Джамуху за его вклад в общее дело. Текст сообщает об этом, но тут же камуфлирует сказанное словами об «инакомыслии».
Еще гуще смысловая двойственность в ответном монологе Джамухи. В его слова необходимо вчувствоваться. По общей интонации – это элегия, подведение итогов, прощание с жизнью, расставание с ней в результате осознанного выбора. Отсюда – воспоминания о далекой юности, о поре, когда «говорили речи, которым не забыться, делились одним одеялом», слова о том, чего достигли – «перед тобою весь мир», неожиданно всплывающий образ жены – «она у меня сказительница старины», взгляд в будущее: «Когда буду лежать мертвым, то и в земле, Высокой матери нашей, бездыханный мой прах во веки веков будет покровителем твоего потомства. Молитвенно обещаю тебе это». Тут же идут слова о невозможности принять предложение Чингис-хана, но это очень странные слова, аргументы которых плохо увязываются с ситуацией и уже во всяком случае – никак не объясняют необходимость ухода из жизни. Но текст есть текст, и, если он осознанно закамуфлирован, историк или филолог в той мере, в какой они остаются в строгих пределах своих дисциплин, «распаковать» его не смогут. Здесь-то и нужен был бы настоящий писатель, с его интуицией и развитой фантазией, чтобы прочувствовать и со всей убедительностью показать – выбор Джамухи предопределен ясным пониманием невозможности обнародовать путь, приведший к цели – единству раздробленных и жестоко враждовавших племен. Идея не может держаться на игре и пролитой чужой крови, но жертвенность ее носителей в состоянии придать ей силу и прочность. Ночной разговор Джамухи и Чингис-хана – готовый материал для пьесы высокого и актуального звучания… Кого же мы обделяем, оставаясь в плену монголофобии и не беря во внимание такие сюжеты?
В казахской исторической прозе имеются свои достижения. Выдающимся произведением является роман-эпопея М. О. Ауэзова «Путь Абая». В связи с «кочевнической» панорамой в романах И. Есенберлина, «Кровью и потом» А. Нурпеисова, «Вешними снегами»
М. Магауина можно говорить о крупных достижениях казахской исторической романистики. За каждым из этих имен – тип личности, которой масштабы таланта, воля и работоспособность позволяют достичь поставленных целей не только благодаря, но и вопреки обстоятельствам. Атмосфера, общие закономерности наличного культурного процесса, обладающие властью над абсолютным большинством писателей, не имеют решающего значения для этого рода личностей. Следует благодарить природу и судьбу за то, что они были и есть. И пожелать для блага духовности, чтобы число их множилось. Если этого не случится, нам не решить задач общекультурного развития, основной движущей силой которого была и остается художественная литература, не разорвать, в частности, кольцо «дурной бесконечности» в диспозиции прошлое – современность.

***

«Образ настоящего будет плоским без глубины прошлого…» – говорилось когда-то и имелось в виду: познать прошлое, чтобы лучше осмыслить современность. Была ли достигнута цель? Узнавание истории, ее узловых, решающих для судьбы народа ситуаций осуществляется фрагментарно, по принципу «что ближе лежит», с опорой на пару-другую не слишком популярных изданий и застревает на далеких подступах к современности, к ее жизненно важным проблемам. Против подобного «разрыва отстоящих друг от друга во времени событий» предостерегал в свое время Гегель: «Историческое событие является нашим лишь в том случае, если оно принадлежит нашей нации или если мы вообще можем рассматривать настоящее как следствие тех событий, в цепи которых существенное звено составляют изображаемые характеры или деяния. Но и этого – простой принадлежности одной и той же стране, одному и тому же народу – еще недостаточно: само прошлое нашего народа должно находиться в более тесной связи с современными условиями и жизнью»3. Историческая память в ряде произведений оказывается набором приблизительной, не всегда интересной и – главное – не обобщенной, недостаточно типизированной информации о фактах и событиях прошлого. Художественное творчество нередко функционирует на уровне мотивов, забывших исходную цель. Как известно, предание забвению первоначальной цели, абсолютизация задач промежуточных этапов могут привести к радикальной трансформации мотивов действий вплоть до диаметрально противоположной крайности.
В свое время, когда историческая литература отважно направилась в глубины веков, всем нам не хватило достаточной прозорливости, чтобы предостеречь ее и указать на ограниченность лозунга, начертанного на ее знаменах. Разумеется, знание прошлого помогает понять современность. Но способность понять, осмыслить прошлое в неменьшей степени зависит от того, умеем ли мы осмысливать современность и стремимся ли принять участие в решении ее проблем. В этом, собственно, и заключается существо принципа историзма и основополагающий принцип историко-культурной преемственности. «Внедрение и развитие принципа историзма осуществляется в литературе не только и даже не столько через отображение прошлого; наоборот, возникновение и развитие самого исторического жанра, в том числе и исторического романа, обусловлено общим состоянием литературы и прежде всего достигнутым ею уровнем обобщения картин современной жизни»4, – этот вывод, сделанный И. К. Горским из наблюдений над польским историческим романом, говорит об общих закономерностях, действующих и в нашей ситуации. У нас еще будет возможность убедиться в том, что, за редким исключением, казахские прозаические произведения на историческую и современную темы являются достойными друг друга партнерами лишь в отношении их общей слабости, склонности их создателей к конформизму, ремесленническому обслуживанию бытующих представлений, принимаемых ими за веление времени.
Как же случилось, что казахское художественное слово, во все времена гордившееся своим вольнолюбием, открытым и честным суждением об окружении, умевшее вскрывать противоречия насущной, реальной жизни и указывать пути их преодоления; еще в творчестве основоположников молодой казахской советской литературы способное осознать глубинную сущность происходящих событий и в полнокровных художественных произведениях отразить драматизм первых лет социалистического строительства – как случилось, что это слово у значительной части нынешних писателей лишилось своей проницательности, своей оценивающей и преобразующей силы?
Один из братьев библейского Иосифа, проданного ими в рабство, считал, что стоит только умолчать о событии, навалить на него молчание, и получится так, будто его и не было. Так рассуждал Иуда. С житейской точки зрения он был прав. Между преступлением и нравственным возмездием прошли десятки лет сытого и благополучного существования детей Иакова, молчавших и не терзавшихся муками совести. Но так рассуждал Иуда, многократно проникавший в историю рода человеческого как проклятье, как дух разрушения духовности… Художественное сознание не может следовать его фарисейской мудрости. Когда оно все же внимает его заветам, оно становится сознанием частностей, дискретным сознанием, умеющим выявить лишь один элемент противоречия и не способным осмыслить противоречие в целом.
В Казахстане, в результате перегибов, допущенных в ходе коллективизации, в 1932–1933 годах произошел голод. Численность населения кочевых и полукочевых скотоводческих районов резко сократилась. Об этом знают в каждой казахской семье. Но художественное сознание надолго отшатнулось от этой проблемы.
События 33-го года замкнули иссякшее русло одной из крупнейших некогда кочевых цивилизаций. Крушение традиционного кочевья было предопределено объективным ходом истории. Движение к финалу началось еще в XVIII веке. Но развязка была столь трагичной, что последствия глубочайшего шока, пора­зившего национальное сознание, дают о себе знать и теперь. Не сумев отреагировать на происшедшее, казахское художественное слово лишилось главного, исконно присущего ему свойства – быть проницательным и правдивым. В результате оно разучилось быть не только драматическим, но и оптимистическим словом, потеряло способность говорить искренне и убедительно о реальных достижениях. Разруха сменяется строительством, голод – благосостоянием, но раны духовного развития излечиваются только восстановленной в своих правах памятью, преодолением молчания.
Книга о народной драме 33-го года должна быть написана. Для этого сложились объективные предпосылки. Такая книга, безусловно, станет событием в литературной жизни. Но еще большее значение создание ее имеет как факт – и об этом следует помнить в первую очередь – избавления совести нашей от гнетущего груза умолчания, ведущего к бесплодию. Венчая собой выход из многолетнего смятения культуры целого народа, такая книга не может не быть правдивой и глубоко народной. Она вернет дыханию естественность, взгляду – прозорливость, слову – силу. Исторические вехи становятся реальностью, когда им даются названия, рожденные их пониманием. Переход народа к новому образу жизни становится намного действенней, когда черту под предшествующим развитием подводит его собственное сознание. Традиционное кочевье завершило свой путь, за ним века истории. Конец дает ключ к пониманию прошлого и озаряет новое начало. Глубокое и честное осмысление событий времен коллективизации сообщит литературе дополнительный тонус гражданственности, интеллектуальной мобилизованности и сосредоточенности, без которых ни история, ни современность узнаны быть не могут.
Если бы эта тема полностью отсутствовала в казахской литературе, в умах, в рукописях писателей, в том или ином виде в их произведениях, на такой литературе следовало бы поставить крест. Гибель одной трети народа в условиях мирного времени – случай небывалый в мировой истории. Не медленное вымирание, не массовая смерть от вспыхнувшей эпидемии чумы или холеры, а самая страшная и унизительная ее форма, ломающая психику, иссушающая сознание, низводящая человека на животный уровень – смерть от голода, затяжная как вечность и скоропостижная как выстрел в упор. В небо уходили в одиночку и семьями, и перед каждым человеком, перед каждой семьей стоял выбор обреченных, кому отправиться первым. Сотни тысяч казахских семей покинули землю, оставив осиротевшие паруса юрт, обезлюдевшие зимовки и муки последних своих дней.
В зависимости от мировоззренческой и общетворческой подготовленности несколько казахских писателей по-разному примерялись к этой теме. Ее присутствие ощутимо в романе Х. Есенжанова «Братья Жунусовы». Впечатляющую метафору к этому времени оставил И. Есенберлин в самом значительном, пожалуй, своем романе «Лодка, переплывающая океан»: на краю вымершего аула путника встречают одичавшие псы-трупоеды. Обнадеживает первая книга дилогии Т. Абдикова «Олиара»5. Вторая еще не издана, но судя по тому, как в первой автор обстоятельно выписывает ситуацию, непосредственно предшествующую трагическому обороту событий, создает достоверную атмосферу времени и убедительные характеры, можно надеяться, что во второй книге Т. Абдикову, одаренному художнику с ярко выраженной способностью к социально-эпическому анализу действительности, удастся вписать свою весомую главу в национальную книгу о последнем кочевье. В том, что это может случиться, убеждает и верно найденный писателем в первой книге интонационный ключ. Он чутко и бережно, с большим вниманием и любовью вслушивается во все, о чем говорят, чем живут люди, предстающие у него именно как люди народа, а не случайные персонажи со случайными заботами и поступками. В сценах аульной жизни, где есть и игры, и шутки, и будничная повседневность, писатель неуловимой нюансировкой всего этого добивается впечатления предгрозового затишья. Его внимание к деталям и умение с ними работать заслуживают особого разговора. А. Карпентьер считает искусство обращения с деталью признаком барочной литературы, а само барокко – стилем обновляющих мир ситуаций. У Т. Абдикова, если это и барокко, то не ликующее, а, скорее, элегичное, если не скорбное. Он весь внимание, поскольку знает, что мир, который он перебирает наощупь, впитывает в память всех органов чувств, вскоре рухнет, исчезнет, уйдет в небытие…

***

Особое место в современной казахской литературе, безусловно, занимает произведение С. Елубаева «Ак боз уй», отнесенное самим автором к жанру романа. Строго говоря, это, конечно, не роман, если под последним иметь в виду масштабное произведение с развитым в нем эпическим элементом, что немыслимо без отображения «коллективного бытия» масс и включения в зону авторского внимания всех наиболее существенных контекстов эпохи, времени и обстоятельств. Это большая повесть с четко выстроенной внутренней драматургией, с сильным, эмоционально глубоко воздействующим финалом. Повесть об отчаянной попытке нескольких казахских семей выжить, избежать голодной смерти, сохранить потомство. Закономерно, что именно в этом правдивом, суровом повествовании, где события времён коллективизации увидены глазами тех, кто от нее пострадал, убедительно показаны попытки предотвратить катастрофу и ликвидировать ее последствия. С. Елубаев снимает анонимность, долго сохранявшуюся обезличенность жертв той поры и исполняет тем самым прямой долг художественной памяти – раскрывает социально-историческое событие как слагаемое конкретных человеческих судеб. Его Пахраддин и Сырга, не сумевшие физически выжить в выпавших на их долю страданиях, но сохранившие великую красоту человеческого достоинства, не только восполняют один из самых сумеречных провалов в нашей памяти, но и начинают собой новую традицию в трактовке образов прошлого и современности. Интонация повести соответствует «динамическому равновесию» Курта Воннегута, призывавшего «…сочетать гуманность и правду. Умную гуманность, не подкрашивающую истину во избежание безотрадных выводов. И полную правду, быть может, очень горькую, но не подавляющую убеждения, что в мире неизбежно сохраняется человечность и добро». С. Елубаев известен не только рассказами и повестями, но и как кинодраматург. Опыт написания сценариев накладывает отпечаток на его прозу: в ней мало описательности и много действия, монолог практически отсутствует, диалоги активно работают на сюжет, динамичный, нацелено идущий к «ударным» сценам, таким, например, как откровенно кинематографический эпизод в песках с миражами и предсмертными видениями Пахраддина.

(Продолжение следует)

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ