ВРЕМЕН СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ

0
36

Мурат Ауэзов,
культуролог

Ну вот, и всё… Рубикон позади, корабли сожжены… Перешел в клерки, с потерей в заработной плате, в общественном положении… Деньги (крохотные) получать буду за техническую работу. Мысли и чувства продавать не стану. Давно подготавливался этот переход. Болезненно осуществился, с потерей уймы времени.
Идея кочевья дает возможность развиваться мысли, длиться жизни.
Разрыв обреченной системы узконациональных стенаний.
Борьбу за национальное, социальное, гуманистическое переведем в иную плоскость. Нам, людям инобытия, это сподручнее и результативней.

15.11.77

***

Условие жизни слова – этичность.
Чувство справедливости – природное чувство. Либо есть, либо нет. Этика – храм, приют и убежище слова. Остальное – пути его странствий, начинающихся в храме и в конечном итоге к нему же приводящих.
Я – покинутый словами храм. Они – в миру, в чужих устах, ушах, в ночлежках и дворцах – бродят. Бродит сок слов… Они вернутся ко мне.
Весело-буйный хмель встречи с ними – впереди.
Я – храм, покинутый словами… и готовый к их возвращению.

18.11.77

Я скован внутренне в той мере, в какой скована в своих возможностях духовность современных советских тюрков.
Не настроений, а сформулированных концепций требует время. Последнее доступней и ближе мне не по природе, а по образованию и образу жизни. По психологическому складу я шизотимик. Склонен к крайностям и парадоксам, к пророчествам и оракульству. И этого не следует в себе подавлять. В то же время, сохраняя экзальтированную форму письма, направлять ее следует на анализ ситуации и судеб.
Таким образом, употребляя фразы типа приведенной выше, необходимо давать расшифровку сочных, густых слов и понятий. В данном случае – взвешенно, с готовностью в любую минуту объяснить и объясниться, использовать понятия, «я», «современные советские тюрки», «духовность» и уметь аргументировать зависимость «я» и «тюрки».
Итак, прикидка:
«Я» – полуказах-полутатарин (биографическое обоснование апелляции к «тюркам»), пишущий на русском языке (маргинален, социальное обоснование апелляции), 35 лет (возраст – объективное подкрепление шизотимическому свойству предельно серьезного отношения к слову; исключается беллетристика, простое повествование), отец – выдающаяся личность (писатель, ученый, потомок мусульманских просветителей в казахской среде), мать – татарка, с ярко выраженными гуманитарными способностями, разделила драматическую судьбу казахской интеллигенции советского периода (ссылки), человек решительного и твердого характера, с сильным чувством собственного достоинства.
«Я» – среда и условия воспитания: раннее детство – в ссыльной семье в староказахском глинобитном городе, ставшем в ХХ веке селом. Пруд, горы, сады, пыльная дорога, одуванчики, лягушата в теплой воде, цыпки на ногах, бородавки на руках сестер, мычанье коров, струйки молока, бьющие в звонкое ведро, голуби, куры, утки, собаки. Пасторальные сценки вошли в сознание и закрепились в нем прочно.
Затем – город, казахская школа. Велосипеды, лыжи, много шоколада. Ружье, выезды за город. Русская школа. Реабилитация. Много денег, хмель многострадальной семьи. Вольность, ощущение счастья, подчиненности бытия, доступности его благ. Хулиганство во имя справедливости. Обострение чувства справедливости. Выстрелы из рогатки по окнам тех, кто, по мнению матери, доносил в 37-м.
«Я» – ВУЗ. Центральный. Китайский язык. Восток. Везде – колонизация. Протест против Запада. Турецкий язык. Турецкие реформы, опыт освобождения от колонизации. Кончина отца в период начавшихся серьезных разговоров. Его желание видеть в «я» востоковеда, связанного с родной землей, ее проблемами. Его протест против Гегеля, против хмеля национализма в «я».
«Я» – «Жас Тулпар» – поездки в аулы. Живой, конкретный патриотизм. Забота о банях, библиотеках, о духовности аула. Формы организованного патриотизма. Выбор специальности. ИМЛИ. Проблемы казахской духовности. Движение к истории. Целостность и процесс. Наличное в казахской действительности – фрагментарность и застой. Конфликт. С государством и людьми. Государство – прозорливей. «Мама, слышит только ястреб песенку мою».
«Я» – Возвращение в Алма-Ату. Опыты, опыты воспитания патриотизма. Отсечены официальные сферы. Остался круг друзей. Тупики, тупики. Метаморфозы вчерашних единомышленников. Вечер Махамбета. Порывы уйти. Аргументы государства мощней. Кроме одного – оно обезличивает людей, стирает в них творческое начало и в этом не может оправдаться. Тезис антитоталитаризма. Выбор (право). Отказ от всех условностей государства. Презрение к его паспорту. Желание жить. Забвению все – профессию, специаль-ность, близких. Неодолимая, как условие жизни, потребность вонзить словесный кол в глаз циклопа.
«Советские тюрки»
Реально (фактологически) – о казахах 70-х годов, по существу – о тюрках (алтайцы, казахи, киргизы, туркмены, узбеки и т. д.)
Растет демос. В спорте, в армии, в административно-партийной системе доля наша стремительно увеличивается.
Есть ли взаимопонимание?
Доминанта в хингано-карпатском прямоугольнике сейчас принадлежит славянскому элементу. Это переменная величина.
Важно ощутить меру. Речь не должна идти об антируссизме. Лишь в той мере, в какой снимается колониальный характер наших отношений. В этом смысле можно выходить на связь с русским инакомыслием. На этой основе в пределах существующих государственных границ можно бороться за государство нового типа. Необходим социально-экономический анализ этой возможности. (Черт бы побрал вчерашних единомышленников! Ведь были среди них грамотные экономисты. Ушли в быт, в устройство личных благ. Причины отступления? Может, не так все просто. Может, оттого и отшатнулись, что не видят перспективы и потому именно, что ее нет?)
Медленное (временами и не такое уж медленное) вымирание малых тюркских народов.
Контакты, связи, совместные действия.
«Духовность» – условный термин для обозначения действий, имеющих идеологический, политический, социально-экономический, военно-стратегический и тактический характер и направленных против существующей господствующей системы общественных отношений. Конкретная сфера термина – национальные отношения, понимаемые как отношения между славянским и тюркским элементами на их исконной территории – в «хингано-карпатском прямоугольнике степей».
Связь «я» и «тюрки»
«Я» м.б. реализовано как художественное и шизотимическое только в том случае, если будет насыщено содержанием «тюркской» «духовности». В иных масштабах ему не быть. С другой стороны, «тюркская духовность» возможна только при условии вполне определившегося, принявшего окончательное решение «я». Двойственность, расщепленность, смятение духа – не годятся.
Едва не увел меня Сариев в Отрар. Отец удержал. Сариева не следует забывать. Он умеет радикально вторгаться в жизнь, иногда – небезопасно для моего существования. Не боюсь его, но не считаться с ним – не могу.

03.12.77

Думай, М., крепко думай!
1) Не лежит душа и – поздно: писать докторскую, делать карьеру, пускаться вдогонку тем, чьи идеалы и практику давно уже отверг как суету.
2) Ценность твоя и оружие – состояние совершенства.
Подчини режим биофизической жизни цели – в любую минуту дня и ночи, в любой ситуации быть в гуманитарной форме, мочь мыслить и действовать словомышлением.
3) Путь избран. Сотворен. Плата – отказ от ценностей, среди которых и незыблемые. Тени да не растревожат души твоей. Образ осени – твой, и ничто более. Осень во все времена года, в толпе, в одиночестве, в кругу проходящих близких.
Помни осень, стань ей. Плоды бери бережно. Взыскательным будь, но не требовательным. Суету стимуляций оставь другим.

05.12.77

«НАУТИЛУС»

Так предложил назвать подвал Н. С. Ровенский.
Со своей биографией и внутренней жизнью наш «Наутилус». Затопляем, но держится на плаву – непотопляем. Со стен высматривает плесень. Чем-то находят покормиться тараканы. Здесь было подполье бичей, алкоголиков, неприкаянных, неустроенных. Они-то и говорят самые душевные, выстраданные слова, и стены слышали их. Многое теперь изменилось. Оздоровление – по душе ли стенам «Наутилуса»? Похоже, присматривается подвал. Временами вздыхает тяжко, печально гудением труб, которым здесь – несть числа. Есть в нем бесспорное очарование. Всеми, сюда приходящими, хорошо ощущаемое, но и не просто определимое в словах. Располагает к откровенности в беседах, но глубины не требует, здесь трудно углубиться. Дарит приют, утешение, но не откровение, не ярость, не достижение мыслью истин и решений. В духе расслабленного трепа прежних обитателей-завсегдатаев. Здесь можно насмехаться, иронизировать, получить заряд самоутешения. Можно расправиться с муляжами врагов, враждебных обстоятельств, смело рассчитывая на понимание, солидарность, одобрительный гул реплик, уколов-выпадов. Никому ни до кого здесь нет дела всерьез. Парóм. А надо бы – субмарина.
Жаль использовать кровью, можно сказать, написанные страницы только как подготовительный материал. Много их писалось в течение 6 лет, искренне и вдумчиво. Жаль расставаться с ними, также как и с огромным (без преувеличения) числом конспектов по философии, эстетике, психологии, истории, этнографии, истории различных литератур.

24.01.78

***

Художественное произведение:
– одолевает время (дыхание эпоса о Гильгамеше, эпические сказания Гомера, дыхание Танской эпохи в поэзии Ду Фу, Ван Вэя, Бо Цзюй-и, надпись на мавзолее «Айша-биби»: «Осень, тучи, жизнь прекрасна»);
– взламывает и преодолевает всевозможные политические, идеологические границы.
В борьбе, в противостоянии сил Добра и Зла искусство, литература в лучших своих образцах – всегда на стороне Добра, Гуманности, на стороне индивида.

26.01.78

Почти каждый выезд из города совпадает с чьей-либо смертью. Болезни, операции, кому-то худо… И все воспринимается близко, и все же – отправляюсь в путь.
Никогда так много не встречалось змей как в эту весну-лето. Опасные, и по яду, и по сезону.
Все идет чередом, и радости – тоже, а рядом – крушенье, апокалипсис, его предвестье и предвестники.
Затяжные, бесконечные дожди, отсырела земля. Парадокс Арала: стремительно уходит-усыхает море, а дома в городке рушатся под тяжелыми ударами дождей.
Высвобождаются грибы, грибки, плесень, выползают и вырастают змеи.
Не слишком разборчивы, хватают и уводят не за грехи и прегрешенья, не кару несут за злодеяния, хватают и уводят мельтешащие частицы рода человеческого.
Апокалипсис в действии.
Змей Чюрлениса. Сила, относительно которой наши страсти, боренья, действия и противодействия – безмерно малы и беспомощны. Расшевеливает кончик хвоста змей Апокалипсис, а люди летят в бездну. Нет причинно-следственной связи в смерти, и это естественно для апокалипсиса.

27.06.78

Люблю беседы – застольные, на прогулках, у вечерних костров экспедиций. Многие годы грелся у небольших, соразмерных своей судьбе, своим возможностям, огней диалогов с друзьями. И умел, умел с помощью устного слова одолеть соблазны суеты, упорядочить ворох надежд и сомнений, обрести устойчивость духа. Эту любовь к устному слову выразил однажды в апологии, с которой выступил на конференции молодых писателей стран Азии и Африки. Помню один из тезисов: в условиях, когда письменное слово, зажатое в тисках цензуры, перестает быть дееспособным, устное слово продолжает сражаться и вносит вклад в сотрясение основ и производных чуждого времени.
Увлекся хвалой живому, неподцензурному слову настолько, что сам же и стал последователем собою сотворенной проповеди.
И несколько лет, с весны до осени, витийствовал в степи, в горах, у вод вдали от города, бумаги и письменного стола. Исколесил много тысяч километров, в различных ситуациях побывал, держался в них в соответствии с кодексом покровителя путников Хызра (Қыдыр называют его казахи). И ощущал уверенное, радостное равновесие с миром: рядом шло слово.
Укоренилась нелюбовь к письмо­творчеству. Заманчивые предложения редакций вызывают чувство, близкое к физическому отвращению. Брался за их исполнение, корпел сутками и самое большее, чего сумел достичь – фрагменты, наброски, блоки концепций… Останавливался, не в силах одолеть брезгливое предощущение прикосновения крысиных лапок Цензора к слишком для меня дорогому и ему безусловно враждебному.
Понимаю, хорошо понимаю значение и силу письменного слова. И что мне до Цензора? Не им вдохновлен, не ему адресую свой путь.
Опасаюсь подвоха со стороны случайностей. Столько раз вторгались они в мою жизнь, что не считаться с ними не могу. Но в бесноватом разгуле случайностей, обратившем в золу и развалины не один из моих планов, есть обнадеживающий признак: при всей хаотичности, действие случайностей последовательно, хотя и нередко – бесцеремонно, направляло меня к моему нынешнему состоянию. Теперь понимаю: воля случая вышла на тропу войны прежде, чем война с тоталитарно-колонизаторским режимом стала делом моей осознанной воли.
Пишу на русском языке, но не «по-русски». Русскоязычие – оружие формирующегося национального самосознания. Этого не замечает пока прорусский партийно-государственный аппарат, воодушевленный успехами языковой ассимиляции нерусских компонентов «новой исторической общности». Не видят этого те из соплеменников, в ком вытравлено чувство исторического оптимизма, кто не в состоянии видеть национальную жизнь как процесс, чреватый неожиданными ресурсами самообеспечения.
Прежде бывало так. Настраиваюсь, нащупываю интонацию. Разогреваются слова и мысли. Одна, часто случайная, залетная, фраза вдруг дает необходимый настрой. Слова перестают быть сложностью, охотно идут навстречу, предлагают себя на выбор. Люблю этот праздничный сбор слов под знаменами готовой к походам мысли.
Не то – на сей раз. Не дается начало. Долго вожусь с ним. Притаились, попрятались слова. Я к ним с призывом – одолеем молчанье, они настороже: как бы самим в нем не сгинуть. Долго в дольнем миру отирались, суете прислуживали, иной цены за собой, кроме рыночной, не помнят, вот и страх у них и смятенье.
Слово – жизнелюб. Слово – прагматик. Твердых гарантий относительно своей перспективы требует. Нет у меня гарантий. Ничего обещать не могу. Какие могут быть гарантии в затее поднять современного казаха против самой могущественной государственной системы? Какую перспективу быть услышанным можно обещать слову, если взамен миру и сытости, интенсивному росту тела этноса предлагаешь такую эфемерную ценность как национальное самосознание? Если делаешь это в среде вчерашних кочевников, склонных без особого смятения чувств отдавать предпочтение хлебу насущному в мало-мальски критической ситуации выбора между ним и благом духовности… В народе, жизненным принципом которого после катастрофических потрясений двух последних столетий не могла не стать выживаемость любой ценой. Прежде всего, ценой отказа от суверенной мировоззренческой ориентации. Ценой утрированного подтверждения своей благонадежности.
Мало радости слову сулит встреча с очертаниями событий, раздавленных молчаньем. Слово знобит и лихорадит, когда оно касается их. Как можно не кричать о голоде 30-х годов? И возможно ли сбыть по рыночной стоимости сдавленный хрип протеста против «янки» и «наших жалких диктаторов»?
Не легко будет слову, и легким оно быть не сможет. Кровоточат раны – не в храме академизма им исцеленье.
В горах, на высоких перевалах, всматриваясь в близкое, вмиг густеющее и тут же светлеющее небо, я видел лик Соратника. В высотах – простор. Там мыслям свободно. Там предел им в собственных возможностях, а не в возможностях цензоров, кураторов, немощных собеседников. В горы путь свой держу. Не избран я средой, но выдавлен ей. Луной и полумесяцем, родниками малых родин, смущенными духами местностей, обескураженной степью, робостью умом не слабых мужей и старцев, надломленностью сверстников.
В числе стимулов – и чувство долга, и самая что ни на есть земная забота о собственной душе, которой, чтобы не омертветь, непременно нужно быть в союзе с живым и свободным словомышлением, и, наконец, убежденность в том, что сам факт оформления в слове идей гражданственности, независимо от степени их популяризации, обладает тектонической силой сотрясения основ и производных чуждого времени.

30.06.78

***

И все же – мне чужд язык письменных слов. Привычен и близок живой свет слов устных. Читал немало и написал кое-что, но так и не сумел полюбить слово, фиксированное знаком. Разница между устным словом и письменным такая же, как между Богом и Библией.

10.07.78

(Продолжение следует)

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ