ПАМЯТЬ СЛОВА

3
93

…Вот, пожалуй, и решены все попутные вопросы. А перо не останавливается. Небольшой, но горький комок в сердце не рассасывается: сколько же можно русского и в истории, и в географии, и в языке объяснить, опираясь только на случайные иностранные источники? Ведь порой до смешного доходит. Заискивая перед авторитетом зарубежного утверждения, мнения или слова, мы не узнаем порой даже нашего русского таракана, пытаемся и для него найти «зарубежное толкование», заглянуть в его «заграничный паспорт».
Казалось бы, все звуки – русские в названии одной из самых красивых северных рек Свири. Но исследователи так и ведут нас за границу: «суочаии», говорят нам, по-фински – прямой; так что Свирь – прямая река. Увы, даже на выходе в Ладожское озеро она так петляет, что стыдно обвинить ее в прямолинейности. Скорее следовало бы сказать об овале. Но давайте посмотрим в словарь украинского языка: «швидкий» – быстрый, скорый. И уж если идти в дальнее зарубежье, то кроме Финляндии, можно бы заглянуть еще и в Норвегию, «свинт» – быстро. Но быстро у норвежцев и «рапт» (в украинском «раптом» – вдруг, неожиданно), и «квик». В английском же «квик» – быстрый, скорый. Сдвоенный корень «сви» – древний. Он перешел почти во все европейские языки, изменив в ряде случаев свое «кви» в «шви» или «сви». В основе арийское «су» – сила, мощь, быстрота. Вот почему в русском языке мы имеем: свигля, свиля – бойкий, проворный человек; свирещать – издавать резкие, пронзительные звуки; свирепый – сильно злой, лютый («репей» – колючий, злой; «репенить» – бранить, ругать; «ремство» – ненависть, злоба); свист – резкий, пронзительный звук. «Ре» же в конце слова – река, течение. Как видим, все звучит по-русски, в том числе и Свирица – поселок в устье Свири. Финны к нему никакого отношения не имеют. Сама же Свирь – действительно быстрая. Не зря на ней построили две гидроэлектростанции.
Ф. Н. Глинка в поэме «Карелия» и примечаниях к ней с большой любовью рассказывает об одном из древнейших городов русских – Олонце:
А Маша в стороне своей
Умом и разумом блистала,
Про Киев и Москву слыхала,
И – уж зато и слава ей! –
Бывала даже на Олонце,
Дивилась башням и стенам
И книги покупала там…

Когда-то город этот был гордостью русского Севера. Впервые он упоминается в «Уставной грамоте» новгородского князя Святослава Ольговича в 1137 году… В Новгородской летописи за 1228 год его называют Олоньсь…
И тут и там – чисто русское полногласие «оло». Однако исследователи ищут истоки в словах «алануксе» (низкое место), «аунус», «авнус» (песок), «овнасярви» (что-то финско-саамское) и т. д. А ведь как все становится проще, если перейти к русским сочетаниям «ола», «оле», «оли», «оло»… Все это – вода, течение, движение, река, а также – быстрый, стремительный, большой: олей – жидкое масло, оловина – пиво, олово – текучий, легкоплавкий металл, ольга – топкое болото. Отсюда и Олонка – быстрая река, на которой и стоит Олонец. Добавьте сюда Ловать, Локну и Локсу – реки, и вы убедитесь в том, что русское начало вернее и точнее всяких «агнусов» и «анусов». «О» же впереди – это еще и «много», «быстро». В греческом языке, очень близком к русскому, «оло» – все время, беспрестанно, а «олотахос» – на полной скорости.
А один из авторов популярной брошюры по русской лексике и фразеологии сообщает следующее об обыкновенных русских пельменях: «Сложное слово из финских языков (опять-таки к финнам идем с протянутой рукой; так можно вообще позабыть о русском языке как таковом и объяснить все явления на карте мира, в мировой жизни только по-фински), образованное из «пель» – ухо и «нянь» – «хлеб». Буквально значит «ушки из теста» – по форме, которую имеют эти изделия. Пельмени (из пельняни) уже образованы в русском языке». Бедный русский язык! Что было бы с ним, если бы не финский? Но «пель», уважаемые почитатели финских ушей, – это не только финское «ухо». Это еще и русская петля. Корень древний: в суахили «пекеча» – вращать, вертеть; в дари «печандал» – завернуть; в пушту «печел» – скручивать… А в русском: пеледить – кутать, пелька – пеленка (В. И. Даль); пельки – кудри; пелена – ткань, которой что-либо покрывают; пелерина – женский круглый воротничок (В. И. Даль). Ну а «ме»? – Возможно, хотя и не обязательно, – мясо. В санскрите «медха» – сок мяса, жертва, жертвенное животное… Так что пельмень – завернутое в тесто мясо. Да и просто: то, что во что-нибудь завернули. И никаких тебе ушей! Ни коротких, ни длинных…
Без ушей, кстати сказать, и польский пельмень: «коло» – круг, «колово» – круговой, «колниц» – воротник, «колдра» – одеяло, а «колдуни» – пельмени. Обошлось, как видим, без финского языка.
Но так называемые «крупные лингвисты» и простое слово «рыба» выводят из немецкого «руппе» – личинка угря. Причем тут «угорь», спросите вы, и причем личинка? Да притом, что чем больше тумана, тем больше так называемой «академической» науки. Сказать, что «ры» – вода, а «ба» – животное, все равно что ничего не сказать и никто тебя уважать не будет. Другое дело – немецкое «руппе» – звучит как малиновый звон и смотрится как немецкий туман.
К немецкой филологии свели и обыкновенную русскую берлогу.
– Берлога, – утверждают знатоки тевтонского языкознания, – от слова «бер» – медведь.
И плакать хочется и хочется смеяться, сказал бы поэт, услышав такое расхожее суждение, и привел бы свои, не лишенные оснований доводы: беньки – рогатки, вилы; бердыш – топор; бердерить – бить; берно – бревно. В словацком языке «брлог» – нора. В албанском «бируце» – отверстие, дыра, яма, нора; тогда как медведь – «ари». И вот что дает румынский: «бэрдаш» – плотник; «бэрдицэ» – топорик, тесак; «бердек» – баран, таран; «бирлог» – берлога; «бирнэ» – бревно; «бирну» – рубить дом; «бирсэ» – подпорка у плуга; «бортэ» – скважина, дупло, рытвина, ухаб, нора (ср. русские слова «борть» и «бортник»).
Очень даже похоже на то, что «берлога» впервые появилась у предков славян – фракийцев и обозначала не что иное, как яму, рытвину, нору, логово.
Отсюда бы и начать свои исследования нашим филологам. Ан нет! К Берлину тянет (в котором «бера» – медведя, кстати сказать, тоже нет).
Что скажете вы о близком вам человеке? Да то, что он всегда рядом. Ан нет: слишком просто. Близкий человек, убеждает нас академическая наука, – тот, кто в любую минуту может нас… побить. И приводит этому доказательства («Этимологический словарь русского языка для школьников»): «На базе индоевропейского корня «бхлиг» – бить, ударять; первоначальное значение – «что-либо находится так близко, что может ударить»; родственное латыш. «блайзит» – давить, жать, бить, готск. «блиггван» – колотить, бить».
Нам, обывателям, это трудно понять. Мы слишком отделяем духовное от материального. А ведь русская история (вслед за готской словесностью) учит: чем больше муж бьет жену, тем она ему ближе, тем больше она его любит.
Кроме финско-немецких авторитетов у нас в большом почете также татаро-монгольские иконы. Даже Кащей Бессмертный у нас тюркского происхождения. Так, в двухтомной энциклопедии «Мифы народов мира» читаем: «Кащей Бессмертный, Кощей (заимствование из тюрк. «кощи» – пленник, в период ранних славянско-тюркских связей), в восточно­славянской мифологии злой чародей, смерть которого спрятана в несколько сложенных друг в друга волшебных животных и предметах».
Да полноте, господа! В тюркских языках сам звук «щ» все равно что незаконнорожденный (если где он и есть). Лучше возьмите «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Даля и прочтите статью на слово «Кащей». Имя это он выводит из слова «касть» – пакость, мерзость, гадость, скверна, а также – зло. Если и этого мало (что с Даля возьмешь, с самоучки и с самозванца?), обратите лицо свое к санскриту и к индоевропейским языкам: «ка», «ко» – зло, смерть, убивать. В самом деле, в санскрите «карт» – убивать, в греческом языке «како» – зло, а «какос» – злой; в латинском «кастиго» – порицать, наказывать, карать; в румынском «кашуна» – возненавидеть; в украинском «кат» – палач, «катуваты» – мучить, терзать; в дари «кашмгин» – злой. То же и у африканцев: в малагасийском «катсо» – злой на язык; в суахили «касири» – сердить. Так что Кащей – воплощение зла и к рабу, которого тоже выводят из тюркских языков, никакого отношения не имеет. Это очень хорошо понимал А. С. Пушкин: «Там царь Кащей над златом чахнет». Не раб, а царь! Кащей или Кощей – наш русский Аид, Плутон, если хотите. У монголов о нем и понятия не было. Зато у нас известны кощуны – плачи по умершим. А в большинстве языков зло, смерть и убийство передаются одним и тем же корнем. Отсюда-то мы и имеем в русском языке, а не в тюркских: кастный, кастной, кастливый – пакостный, мерзкий, гадкий, скверный; кощунствовать – зло насмехаться. И еще: казить – портить, уродовать; казнить – карать, наказывать; казулька – змея; карачун – смерть, гибель; ков – злой заговор; козни; кометы – воины (злодеи, убийцы).
А вот что пишут о происхождении Челябинска: «Название тюркского происхождения и предположительно восходит к слову «чаляб», которое в турецком языке имеет разные значения: «бог», «божественный», «хозяин дома», «хорошо воспитанный человек» и «писатель».
Как говорят, дальше некуда. Чтобы до такого додуматься, нужно попасть к Л. Якубовичу на «Поле чудес».
Да, с финско-немецко-монгольским подходом можно далеко зайти и вообще весь словарный состав родного языка разнести по иностранным квартирам; останется одна «кузькина мать», которой нет пока ни в финских, ни в немецких, ни в турецких словарях. Но, впрочем, и ее можно вывести при желании из «кузинов» – двоюродных братьев и сестер.
Нет, я далек от той мысли, что вся эта галиматья исходит только из русофобии. Сказывается, например, историко-географический (в узком понимании) подход к проблеме. А также свободное владение каким-либо одним из иностранных языков. Это владение может так связать человека по рукам и ногам, что он на любое явление в жизни станет смотреть только через увеличительное стекло освоенного им языка. Более того, он никому не даст свободно дышать из-за этого знания. Как известный герой «Автобиографии» Бронислава Нушича: «Вы, конечно, знаете этого маленького тирана, который, как только вы пришли в гости и завели разговор с его молодой матерью или старшей сестрой, становится у вас между колен, хватается за брюки, задирает ногу вверх и кричит:
– А у меня новые ботинки!»
Наш же исследователь, овладевший, например, немецким языком, точно так же приводит в недоумение весь ученый мир:
–А по-немецки «руппе» – личинка!
– А по-немецки «бер» – медведь!
– А по-немецки «склаве» – раб!
– А по-немецки «рус» – копать!
Так и хочется спросить:
– А что же по-немецки «думмкопф»?
Сейчас другие времена: в почете Америка. Без нее нет нам ни счастья, ни жизни. По-американски мы и поем, и мыслим. И получается приблизительно такая поэзия:

Вип-персона в бизнес-классе
Ловит кайф на новой трассе,
Бизнес-леди ждет бой-френда,
Бизнес-вумен – контрагента,
Спикер пробует спичрайт,

И у всех теперь олрайт!
Улыбает Обама:
«Раша та же Алабама!»
Смотрит Лермонтов окрест:
«Ставь на русском слове крест!»

«Креативный», – разъясняют нам специалисты-филологи, – значит творческий». «Креативный путь Пушкина» – эта красота вот-вот перейдет во все учебники русской литературы. Хотя сам русский народ, вскормивший этих самых креативщиков, совсем другого мнения о их филологических изысканиях:

«Мой миленок креативный,
И брутальный, и активный –
Только замуж не берет,
Потому что идиот!»

Солидарен с русским народом и Плутарх: «Жестокостью они называли неутолимую жестокость Брута к негодяям, а с прозвищем тупицы («брутус» по-латыни тупой) под ложным обличием коего Брут скрывался долгое время, видимо, чтобы обезопасить себя от покушений тиранов, ему не удалось расстаться даже после свержения царей». Брутальный-то, оказывается, тупой… А мы-то думали…
Как тут не согласиться с ректором Дипломатической академии МИД России Евгением Бажановым? «Я далек от квасного патриотизма, – говорит он. – И все же представьте себе: в Соединенных Штатах по телевидению транслируется национальный конкурс песни и почти все конкурсанты исполняют на русском языке русские мелодии. Мадонна подражает Валерии, Рэй Чарльз Леониду Агутину, Барбара Стрейзанд Надежде Бабкиной. Если бы такое случилось, американский патриотизм не выдержал бы унижения и дело, наверное, кончилось бы гражданской войной». А у нас? – Не споешь американское, никаких тебе премий не видать как своих ушей…
Тот же процесс, но несколько в другом русле идет на постсоветском пространстве. Вот что пишет в книге «Монголия глазами кочевника» Г. Кудайбергенов: «Современный казахский, по моему мнению, слишком модернизировался, особенно за последние десятилетия. Появились новые слова, термины, которых ранее не было и в помине. Особенно много сложных образований, где ведущее место принадлежит слову «хана» от персидского «хона» – дом. «Дәрихана» – аптека, «сауықхана» – казино, «зертхана» – лаборатория. И пошло-поехало «ханить»; «Наверное, они (реформаторы) имеют право вводить в родной язык неологизмы. Выдумывать новые слова и термины. Но делать это нужно осторожно, тщательно, а не ставить самоцелью. Надо помнить, что именно народ является подлинным языкотворцем. Иначе можно дойти до абсурда. Казахский язык может стать филиалом иранского». А русский, добавим мы, – англо-американского.
А рядом еще «викенд», «спонсор», «паритет», «раритет», «рокер», «брокер», «альтернатива», «брифинг», «контент», «трансфер», «эпистемология», «анклавы мировой реальности», «шопинг» (простой народ обычно в этом слове начальное «ш» заменяет звуком «ж», чтобы показать свое отношение к демократическим новшествам в русском языке). И, разумеется, «секс».
– В Советском Союзе, империи беззакония, не было секса, – возмущаются звезды шоу-бизнеса. И действительно… Зато в теперешней России этого самого секса больше, чем селёдок в бочке. Получается как у Д. Д. Минаева:

Вы правы, милые певцы!
Все изменяется на свете:
Не признавали секс отцы,
Зато погрязли в сексе дети.

Само же слово «секс» стало маяком в нашей «демократической жизни». И брендом российского телевидения, брутального и сексапильного.
Невольно вспоминаешь при всем этом В. В. Маяковского: «Скоро только один образованный француз будет кое-что соображать по-русски». Но это было при Маяковском. А теперь? «Сохранение родного языка, – продолжает Евгений Бажанов, – не только вопрос самоуважения, но и выживания собственной культуры. Ну а от предков, польстившихся на французский язык, многих россиян отличает то, что первые действительно владели французским языком, а вторые имеют об английском весьма смутное представление». И потому, скажем мы, это навозные жуки, которые, ничего не соображая, гадят там, где должны стоять иконы.
Давайте прислушаемся и к нашему современнику, замечательному поэту В. Р. Гундареву:

Речь – родник, святыня, слава,
То, чем жив любой народ.
Но не сточная канава
И не мусоропровод.

Да, теперь солнце встает не на Востоке. Наш родной язык мы забываем. Секс и шопинг заменяет нам и душу, и совесть, и разум. Время сомнений и тягостных раздумий уходит в прошлое. Мы сами берем себя за горло и душим. В глубинах денежного мешка нашим «демократам» так вольготно и так безмятежно… Только блаженство это иллюзорно. Придет время, и заноет сердце. И как трудно будет вступать в новую жизнь после инфаркта!
Но вспомним еще раз о так называемом финно-угорском происхождении названия Волги. Ведь при желании и его можно «доказать». Но при этом нельзя исходить из одного лишь зыряновского или какого-либо другого наречия. Откройте хотя бы словарь эстонского языка: «Валге» – белый и «валгума» – течение, т. е. река. Таким образом, мы и пришли к истине. Только финно-угорский ориентир всего лишь ориентир, а не доказательство первоосновы этого топонима, потому что в десятках европейских языков «ва», «ве», «во» – течь. И корень этот дает начало названия реке как таковой народам чуть ли не всей Европы.

(Продолжение следует)

Лукавый Руса

Ивана Ивановича Иванова я встретил на хлебном поле. Он погладил рукой широкую лопасть мотовила и просто, с улыбкой сказал:
– Нет на земле работы лучше нашей, крестьянской.
Посмотрел на огромное серое облако, висевшее над полевым станом, и вдруг спросил:
– Вы когда-нибудь водили комбайн?
И, не дожидаясь ответа, продолжил: «Посмотрите на это облако, вон на тот березовый лесок, на стадо, что возле него пасется… Посмотрите на это убранное поле. Правда, копны похожи на танки? И впечатление такое – будто тут идет настоящее танковое сражение…»
Потом улыбнулся, словно выложил все, что у него было на душе, и подвел итог: «Вот это и есть ремесло наше. Разве можно любить еще что-нибудь?»
Сел на комбайн и вывел его к тяжелой желтой ленте пшеничного валка…
Он ничего не сказал о том, что родился и вырос в Ленинграде, а во время войны, защищая от фашистов родной город, был тяжело ранен, потерял обе ноги… Но духом не пал. Приехал в Казахстан и стал земледельцем. К его боевым наградам прибавились награды за труд – Два ордена Ленина и Золотая Звезда Героя. Хлеб никогда не был легким. Но хлеб – это жизнь, а жизнь – борьба. И в этой борьбе Иванов победил, как тысячелетиями побеждал его народ, с рождения своего обрабатывавший землю.

***
Вода заманчива. Она очаровывает и увлекает воображение. Вот почему происхождение слова «Русь» и связывают очень часто с водой, рекой, руслом. Что же тогда обозначает короткое слово «сь»? И почему похоже звучат «русак» и «рысь», «рыба» и «крыса»?
«Русь» и «рысь» – слова однозвучные, и в их основе одно и то же понятие? Но разве допустимо сравнение огромной страны с крупной лесной кошкой?.. Есть, правда, еще одно животное, вернее птица, которая тоже претендует на родство, – обыкновенный гусь. А «лось»?
И, наконец, как быть с Росью, о которой так много говорят и которую уже давно записали в родоначальницу всего русского?
Прежде всего, видимо, следует исключить как исходное данное воду, потому что ни заяц, ни рысь с водой не дружат, а в слове «Рось» хотя вода и есть, но относится не к последнему, а к первому слогу. Значит «сь» обозначает что-то другое? Указывает на множественное число? Как, например, весь (так когда-то славяне называли эстонцев). Только «весь» происходит от слова «веси» – вода. Для русского непривычно заканчивать слово на «се», «си», и потому мы получили «сь». Но ведь это то же, что и в слове «Русь». Да, только начало у него другое. А какое? Гусь тоже воду любит…
Хорошо, если в «гусе» «сь» – вода, то что же значит «гу»? Возможно, видоизмененное «го» – ходить? Наш гусь «ходит по воде». А если нет? Гусеница по воде не ходит, а в основе «гу». «По воде ходит» утка («утика»). А в этом слове ни «гу», ни «сь» нет. И в чайке – тоже. И в лебеди. Зато гусь – единственная домашняя птица, которая из всей еды предпочитает траву. Именно поэтому гусей пасут, а всех других птиц – нет.
Помните рассказ Остапа Вишни «Как мы когда-то учились»? «Гуси были первым и обязательным этапом нашего просвещения. Программа нашего образования у нас в селе составлялась на основании вековых традиций и на основании житейских условий.
Их инструкциями мы руководствовались, в соответствии с их указаниями мы шли.
Так значит, первая наука – это гуси. Пасти гусей, пасти их так, чтобы в чужие копны не попали, всех до одного пригнать домой – это была программа нашего «техникума», первого, сказал бы, курса».
Так проходило детство украинских крестьянских детей. Их просвещение, как видите, начиналось с пастьбы гусей.
Значит, «се» – трава, а «гу» – есть? Конечно: губа – край рта (В. Даль), губить – съедать, кусать, кушать («г» перешло в «к») – все эти слова передают процесс поедания, питания. Хотя, впрочем, «гу» может быть еще и водой: губка, лагуна. Тогда гусь – водяная птица?
Но есть и еще вариант: «гу» – большой (см. иранскую семью языков). «Большая птица» – тоже приемлемо. И не меняет смысла последнего корня.
А что же тогда значит «русак»? Почитаем у В. Даля: «Русак лежит в степи и на пашне, беляк – в лесу и в опушке». Значит, русак – заяц, который предпочитает лесу траву.
А о том, что он питается травой, вопрос можно и не ставить. Что же касается рыси, то это животное, которое много времени проводит на деревьях, а дерево – тоже «се».
Стало быть «сь» – трава, дерево, а также животное, человек… Как и «се»: сев, сеять, сено, зебра («траву ест»), серп («траву режет»), ус – длинная трава или волос.
В XVIII веке в нашем языке широко было распространено слово «сельный» – полевой, дикорастущий. Эта основа сохранилась и в латинском языке: «сея» – сев, «секла» – семя, «секс» – корм, «сет» – сеять. Отсюда Русь – Русе – человек травяной, лесной, только во множественном числе. Почти в каждом случае «ь» в конце слова обозначает множественное число и почти всегда заменяет при этом «е».
Вода же как таковая не созвучна со словом «русский» ни в одном западноевропейском языке. Зато «трава», «растительность» там в изобилии. В латинском языке «рустикус» – крестьянин, в испанском «рустико» – деревенский. И, наконец, сама Россия… Древние римляне словом «росея» называли плодородную землю. В украинском языке «рослина» – растение, в эстонском «рохи» – трава. К полю, пахарю ведут нас и другие соседи: в казахском русский – «орыс» («ору», «орлау» – жать, копать, рыть, а значит, и пахать); в ингушском «русский» – «эрсе» («аре» – поле, а «се» – человек). На карте XII столетия арабский ученый Идриси между Доном и Днепром, севернее половецкой земли, поместил Трою, землю полян (территория Черниговской и Переяславской земель).
В своем Словаре В. И. Даль сделал такое примечание: «Встарь писали «Правда Руская»; только Польша прозвала нас Россией, россиянами, российскими, по правописанию латинскому, а мы переняли это, перенесли в кириллицу свою и пишем «русский».
Да, много недоразумений было со словом Русь. Но, как ни странно, соседи называли нас правильно. Тем более, что и все другие слова, тесно связанные с этим названием, но по звучанию совершенно не похожие, обозначают одно и то же: растение, поле.
И Рось тоже? Не река, что ли? И название ей дали наши предки за то, что не везде она была полноводной и в те далекие времена? А ведь там, где мало воды, больше травы. И «росе» – травяная вода или вода с травой?
Константин Паустовский, вспоминая детские годы, рассказывает: «Белая Церковь – старинный город, бывшая столица украинских гетманов. Вблизи города раскинулись великолепные Александрийские сады, принадлежавшие некогда графине Браницкой – дочери Екатерины Второй. В этих садах бывали Пушкин и Мицкевич…
…Через Александрийские сады протекает река Рось с прозрачной голубой водой. Она вся заросла белыми лилиями. Во времена моего детства река в Александрийских садах была перегорожена заржавленными железными цепями, чтобы лодочники не мяли лилий и не пугали лебедей, гнездившихся на этой реке».
Итак, лилии, цепи поперек реки, гнезда лебедей… Разве это большая вода? Вода, которую можно было отождествлять по названию с целым народом? Нет, тихая заводь, с травой, водоплавающей птицей и лягушками.
Вот, казалось бы, и все. Вопрос снят. Найден полный ответ. Мы лесные, травяные. Мы родились в лесу и вышли из леса, чтобы украсить садами бесконечные степные просторы. Все было так, как об этом писал В. О. Ключевский: «Лес сыграл крупную роль в нашей истории. Он был многовековой обстановкой русской жизни: до второй половины XVIII веке жизнь наибольшей части русского народа шла в лесной полосе нашей равнины; Киев теперь находится почти в степной полосе, а летопись помнит его еще совсем лесным городом: «И бяше около града лес и бор велик».

(Продолжение следует)

Юрий ТАРАКОВ,
публицист

3 КОММЕНТАРИИ

  1. Согласен с автором, что надо беречь родной язык. Насчет корня “сви, шви, кви” как “быстрый” и т.д., стоило бы учесть и казахское “шабу” (быстро скакать, рубить, налетать и т.д.). Насчет “Кощей” есть у Олжаса Сулейменова – от “көшші” (кочевник). Есть у него и про сев – от себу. А про гуся есть в моей книге “Айналайын, Акбулак”. От казахского құс (птица, а букв. “выплюнь изо рта”) и қаз и гусь, и английское goose (гусь) и прочие. И қыз (девушка), дали имя такое, чтобы как птица кормила детей своих, отдавая им свою пищу изо рта. Тот же практический принцип, т.е. взятый из охотничьей древней жизни, при создании других слов: женщина – от жиыншы ана (собирательница-мать), мужик от мүжік (глодающий кость, т.е. охотник), дочь – туушы (рожающая), сын – сына (клин), брат – бір ата и тд. А то, что европейские языки произошли от урало-алтайских, ничего зазорного нет – просто с таянием ледника люди из сухого Урало-Казахстанского региона уходили на освобождавшиеся от льда и воды земли и постепенно язык изменялся, создавались новые языки, но корни остались. Как показывает наука, климат Южного Урала и Казахстана в эпоху ледников был примерно таким же как сейчас, только немного посуровей. Как показывают многослойные стоянки ЮжУрала и Казахстана, включающие слои от палеолита до средневековья, население было преемственным сотни тысяч лет и никаких африканцев, иранцев и прочих в регион не приходило, а ЗапЕвропа в древнейшести была отсталым и малолюдным регионом.

  2. При желании и имении времени можно проследить путь, вариации и суть каждого казахского (тюркского) слова в каждом языке на планете, который некоторые официальные лингвисты “втиснули” в разные узкие “группы”. Ымыра – мир, ымдау -мигать, кестіру – кастрация, ықылық – икать, ымырт – сумерки, ым – мимика, ми – мозг, ырғақ – крюк, ырғу – прыгнуть, ыржаң – ржать, ырылдау – рычать, ізім зая – змея, зая – зря, ізім – земля, ін – нора, ілес – след, ынта – инициатива и т.д. Основатель теории палеолитической непрерывности палеолингвист Марио Алинеи несколько лет назад издал книгу “Этруски были тюрками” и утверждает выход так называемых индоевропейских и др. языков от урало-алтайских. Этруски – это народ, построивший Рим. Один из холмов его до сих пор носит имя Өтекен, что по-русски пишется “Ватикан”…

  3. Генетическая картина: генетик Клесов А. 19.04.2016 говорит, что гаплогруппа С образовалась около 64 тысяч лет назад. Самая древняя ископаемая г-а С найдена в Костенках у Воронежа с датировкой 38700 лет назад. Вторая по древности – при раскопках в Турции с дат-й 8400 лет назад, третья – в Испании с арх. датой 7000 лет назад и т.д. Раскопки Сунгиря во Владимире также показали смешанную антропологию (европеидно-монголодную) населения 34 тысячи лет назад. Как известно, казахи имеют немалый процент г-ы С, а также и других г-п, найденных во многих древних захоронениях хартленда. Например, гены андроновцев оказались идентичны генам казахского племени табын и т.д. То есть генетика также подтверждает преемственность населения центра Евразии в течении десятков тысяч лет и данные лингвистики о праязыке. Об этом знает каждый второй казах, слышавший фразу из древнего сказания: “Түгел сөздің түбі бір, түп атасы Майқы би” – у всех слов основа одна, праотец слов Майкы би.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ