ИМПЕРСОНАЛЬНЫЕ МЕГАОБРАЗЫ БАЛАСАГУНИ

0
675

Алимжан ТИЛИВАЛДИ-ХАМРАЕВ,
доктор филологических наук,
главный научный сотрудник Института
литературы и искусства им. М. О. Ауэзова

Юсуфа Хас Хаджиба Баласагуни, пожалуй, можно назвать не только величайшим поэтом раннеклассической литературы, но и гением тюркского исламского мира. Поэт заложил основы аллегорического восточного символизма, показал величие средневекового тюркского литературного языка и обеспечил его развитие в условиях давления других мировых языков того времени.

Его бессмертное произведение «Қу­тадғу билик», повествующее о тленности бытия и о основных причинах его возникновения, а также о вечных эстетических ценностях и гуманистических идеалах, является уникальным письменным памятником. И поэтому знаменитое произведение великого гения, бесспорно, нуждается в более глубоком изучении и активной пропаганде [1-2]. Однако, с огромным сожалением, нужно отметить, что мы, тюрки, редко обращаемся к «Қутадғу билик» и недостаточно культивируем его в обществе. Хотя учеными проведено более пяти тысяч исследований «Қутадғу билик» на разных языках мира [1].
В советский период к данному поэтическому трактату относились лишь как к памятнику культуры. Поэтому тиражи произведения средневекового творца не превышали тысячи экземпляров. А его тюркские потомки в Китае довольно долгое время не могли опубликовать его труд, поскольку он рассматривался коммунистами как пережиток прошлого [3]. Однако, уйгурская интеллигенция в Китае, в частности, Ахмет Зияий, Абдурехим Откур, Тургун Алмас, Шукур Ялкун в годы «культурной революции» тайно и с особым благовением вчитывались в каждую строчку великого творения. Они утверждали, что традиция тюркского классицизма была сильна в Кашгарии, и это является главной причиной распространения идей Ю. Баласагуни в уйгурском обществе [4].
Глубокое исследование «Қутадғу билик» может способствовать его всестороннему переосмыслению с точки зрения современных методологий, что позволило бы объективно пересмотреть многие проблемы, поднимаемые в произведении. В этом плане чрезвычайно важным и актуальным является вопрос о верной научной интерпретации названия произведения в тюркологии и его адекватном переводе на современные тюркские и мировые языки. В советское время тюркоязычные народы по-разному переводили название «Қутадғу билик». Например, в узбекской литературе оно называется «Саодатга йуллавчи билим» [5], в кыргызской – «Куталчу билим», «Куттуу билим» [6], в казахской – «Құтті білік» [7], а уйгурские литераторы оставили название в оригинале – «Қутадғу билик» [4]. На русском языке также существуют разные варианты перевода: «Наука быть счастливым», «Благодатное знание» и т. д. [8].
По нашему убеждению, название произведения не нужно переводить, поскольку оба слова – «Қут» и «билик» – существуют почти во всех современных тюркских языках и сохранились в своем первоначальном значении. К тому же при переводе меняется и нарушается логическая конструкция в самом названии произведения. Например, в вышеприведенных вариантах при переводе акцент делается на слове «знание» – «билик», между тем главное слово «Қутадғу» – «Богоозарение». Думается, только при таком подходе передается основной смысл заглавия «Қутадғу билик» («Богознание», «Книга о богоозарении»). По нашему мнению, подобная интерпретация оглавления книги Баласагуни, причем во всех тюркских языках (в турецком, казахском, уйгурском, азербайджанском, кумыкском, татарском, башкирском, тувинском и т. д.), могла бы поспособствовать верному пониманию концептуального содержания произведения и уходу от навязываемых идей вне текста.
Впервые название произведения «Қутадғу билик» Юсуфа Хас Хаджиба Баласагуни было научно интепретировано А. Вамбери и В. В. Радловым, как «Знание, приносящее счастье», где слово «кут» переведено как «счастье». Однако, они не принимали во внимание его взаимосвязь со словом «davlat» («страна», «государство»), которое параллельно употребляется как синоним в художественном тексте.
В древнетюркском словаре слово «qut» имеет многозначный смысл [9]. Вокруг этимологии и семантики данного слова сконцентрированы различные и порой дискретные суждения некоторых ученых. В последние годы идет острая научная дискуссия о несостоятельности многих интерпретаций, связанных с данным словом и заглавием книги «Қутадғу билик». Например, турецкий ученый Садри Максуди [10] (его точку зрения поддерживает кыргызский баласагуновед Аскар Какеев [11]), исходя от слова «кутадмаг» (отглагольное имя существительное – «сделать владельцем кута»), считает, что слово «кут» может выражать только значение «политической силы», «воли государства». Нам кажется, что ученый, справедливо критикуя своих предшественников, бросается в другую крайность. Он убежден, что произведение «Қутадғу билик» является лишь наукой об управлении государством (наука о политической власти). Ученый сужает рамки содержания заглавия, что непременно ведет к упрощению личных и имперсональных нарративов произведения. По Баласагуни, государство, как феномен общества и строя, категория изменчивая, временная, невечная. Это убедительно показано в высказываниях Айтолды («полнолуние») и в его диалогах с Кунтугды («солнце взошло»). Герой Айтолды символизирует «давлат» («государство»), как переходное явление. Факт смерти Айтолды, который обусловлен понятиями «счастье» и «страна», отчетливо демонстрирует бренность бытия, в том числе государства, как феномена. Аллегорическая суть луны Айтолды, как описывает Баласагуни, в сравнении с неизменным солнцем – изменчива. Общество (или государство), как категория, изменчивое, требует, по мнению Баласагуни, особого внимания и отношения людей. Вероятно, турецкий ученый считает, что в большинстве тюркских государств, созданных тюркоязычными народами до принятия ислама, слово «кут» входило в состав имени и титула правителя (например, «тенгрикут» у гуннов, «кутлуг» – у орхоно-енисейских правителей, «идикут» – у древнеуйгурских буддистов и т. д.). Хотя данным словом обозначались не только имена и титулы правителей, достаточно вспомнить его употребление в космогонической сфере. С другой стороны, в тюркских именах не случайно употребление слова «кут». Это связано с особой функцией древнетюркских аристократов в обществе. Являясь посредниками между Небом и Землей, они несут некую сакральную службу. Такова, например, функция и Кунтугды у Баласагуни. Он, как наместник Бога (Всевышнего) на земле, осуществляет лишь «тапуғ» («служение») по велению Бога. Кунтугды является священным лицом, связывающим людей с Всевышним. Для Баласагуни чрезвычайно важно «тапуғ» («служение») человеку. Все герои должны следовать принципу «тапуғ», иначе неизбежен хаос в обществе. Автор трактата создает идеальную социальную иерархию; все нижестоящие члены и структуры общества должны строго подчиняться вышестоящим. Сам Кунтугды, являясь последним в такой государственной иерархии, должен служить Богу (Всевышнему) «Кут». Иначе говоря, он зависим от воли Всевышнего. Все персонажи произведения обращаются к нему со словом «Кутум» («Мой Бог всемогущ»). Баласагуни неукоснительно следует общепринятым традициям тюркоязычных народов.
Следует сказать, что лексика «қут» употребляется во многих тюркских языках. Для всех без исключения тюркских народов «қут» является традиционным и священным понятием, обозначающим мировозренческие концепты: дух, духовная сила, отвага, удачливость, счастье, благоденствие, мощь политической власти, сила и правомочие в управлении государством, величие власти (у Садри Максуди) и т. д. Тюркские вариации слов «қуда», «қудай», «худа» «жан», «қуат», «рух», «бақыт», «жақсылық», «ізгілік», «ақиқат», «шаттық», «нұрлану», безус­ловно, передают содержание слово «қут». Это, конечно, так. Однако зачастую исследователи ограничиваются только лишь синонимическим рядом. А ведь это слово употребляется и с противоположным значением, образованным от слова «қут». Например, в древнетюркском языке «qutqar» («спасай»), также в современном уйгурском языке: «қутраш» (возомниться) «қутримақ» («возомнить»), «қутулсун» («освободиться») и т. д. Такие паронимические вариации слова «qut» рассмотрены и в исследовании М. Ердаля [12]. Это слово имеет такие же паронимические значения в современном казахском, кыргызском, татарском, башкирском, узбекском, туркменском и других тюркских языках.
Рассматривая особенности экспликации семантики концептов «құт» («блаженство») и «құт қашты» («потеря блаженства»), казахские ученые Б. М. Суйергул и К. Ж. Айдарбек подчеркивают, что единство их когнитивной функции не только в смысловом и языковом плане, но и в системе духовных ценностей носителей языка [13].
Во многих родственных тюркских языках наряду со словом «қут» используется заимствованное с персидского языка слово «Худа», которое употребляется в конкретном значении «Бог». Однако, многие лингвисты рассматривают его в качестве этимологически самостоятельного слова. Слово «Худаи» («Бог») с пушту, урду и хинди по своему значению близко к казахскому и кыргызскому «Құдай» и является одним и тем же словом, отличающимся орфоэпией и орфографией. Хотя многие лингвисты считают, что у слов «худа» – «құда» и «худаи» – «құдай» персидские корни, вошедшие в лексику тюркского языка. Это обстоятельство привело к тому, что данное слово приобрело самостоятельное значение в этих языках. Также известно, что в персидский язык данное слово пришло из древних языков Индии. Несмотря на то, что в древнеиндийском санскрите есть слово «ksudra» («маленький») и «skudrus» («бедный», «убогий»), нам думается, что древнетюркские: «Qut», «qudur» «qytyr», арабское «Qutrat» и современные тюркоязычные: «Худа», «Құдай» и «Құда» являются общекоренными, видоизменными и уходят своими корнями, так же, как и слова «Умай» («Uma») и «Манас» («Manas»), к истории кочевых племен древней Индии. Кстати, слово «Қуда» с шорского языка означает «Бог». И в современном уйгурском языке слова «қут», «қуда» и «худа», с этимологической точки зрения, также рассматриваются как самостоятельные, хотя они, несмотря на свое бинарное восприятие и употребление, имели фактически одинаковое содержательно-логическое обозначение и играли одинаковую смысловую функцию. По нашему мнению, индоевропейские слова «гоод» – «хороший», «добродетельный», «верный», «подлинный» и «готы» – «грубый», «варвар» непосредственно могут иметь единые корни со словом «қут», как, впрочем, и крымские готаланы могут также рассматриваться как племена готов из германских племен, откочевавших в III веке нашей эры в Крым. Сравните с немецким словом «gut». Общеизвестно, что в древности танрикутов также считали «грубыми», «варварами», а в китайских источниках – «диким народом».
В русcком языке есть пословица: «Нет худа без добра», где слово «худо» ученые-филологи связывают с устаревшей формой общеславянских слов «худой», «худое» «худший» и т. д. Хотя ударение на первом слоге заставляет нас думать о связях данного слова с тюркским языком. Некоторые лингвисты считают, что данное слово первоначально имело индоевропейские корни и носило религиозное содержание. Это более-менее убеждает нас.
Слово «қут» устойчиво используется в древнетюркских рунических надписях VI–IX веков, особенно в отношении наместников Бога на земле [14]. Общеизвестно, что в Средневековье древними уйгурами было образовано государство Идикут («Страна священных кутов «богов») в Бешбалыке. Тут также уместно сказать, что в Пантеоне богов древнеуйгурской манихейской религии есть «Бог вестников» – «Қут билик», который был одним из основных четырех богов [15]. Таким образом, речь идет о стране Идикутов, где неукоснительно соблюдалось предписание Бога – «Қута».
Несколько слов хочется сказать и об этимологии названия «Иркутск», имеющего древнетюркские корни, означающие либо «Әр кут» («Мужественное счастье» – определение узбекских исследователей), либо «Йир кут» («Песенное могущество»), или «Йер кут» («Земное могущество»). Вполне может и быть «Яркут». Тут необходимо отметить его генетическое родство с другим названием «Якутск» («Яр кут»), первая часть, которого «Яр» имеет также много значений. Оно в древнетюркском языке имеет различные значения: «сиять», «сверкать» «oвраг» («jar»), но древние уйгуры-буддисты часто использовали слово «yarum» – «спутник, священный» и т. д. Необходимо подчеркнуть, что слово «қут» у них, как «худа», «қуда», «қудай» у современных тюркоязычных народов, связан с Всевышним и представляет высшее состояние истинного бытия и блаженства. Потому они использовали различные значения, взаимосвязанные со словом «қут»: «Бурхан қути» («кут Будды»), «йулдыз кути» («кут звезды»), «кун-йер кути» («кут солнца и земли»), «кут йол» («кут пути») и т. д. Таким образом, в древнетюркском сознании слово «кут» ассоциировалось с Первоотцом и Первоматерью.
Все это лишний раз доказывает, что необходимо еще раз провести сравнительный лингвистический анализ слова «кут», который изменит трактовку произведения Юсуфа Хас Хаджиба Баласагуни «Қутадғу билик».
Итак, если мы будем исходить из понимания «Қутадғу билик», как «Богознание», то более-менее верно определим вопрос о его жанровой сущности. На сегодняшний день проблемы детерминации жанровой доминанты произведения и выявление его жанрообразующих признаков стали чрезвычайно запутанными. Здесь основные трудности связаны с историческим изменением литературного канона и его эволюции в средние века. Правильное толкование жанровой специфики «Қутадғу билик» позволяет верно выстроить культурную и эстетическую систему эпохи Баласагуни. В целом, ученые – историки, филологи и философы, характеризуют произведение Юсуфа Хас Хаджиба, как труд, представляющий целый мировоззренческий код, тяготеющий к энциклопедичности, универсальности и вписывающийся не только в тюркский, но и общевосточный Ренессанс [16-20]. Поэтому исследователи находили и находят в «Қутадғу билик» влияние перипатетизма Аристотеля, «Блаженство считается истоком несчастья» (Отто Альбертс), корни шаманизма, буддизма (К. Талипов), ислама, суфизма (В. В. Бартольд, Е. Э. Бертельс, Г. Габриели, С. Е. Малов, А. Бомбачи и т. д.), язычества, тенгрианства и манихейства [21], хотя произведение Баласагуни к последним абсолютно не имеет никакого отношения. Есть и иные точки зрения, сужающие рамки содержания и формы произведения. Некоторые ученые из Китая произведение Юсуфа Хас Хаджиба Баласагуни рассматривают как труд раннего диалектического мировоззрения и примитивного материализма («Саддә материализм») [3]. В советской тюркологии закрепилось мнение о том, что «Қутадғу билик» является исключительно дидактической поэмой, и данное утверждение берется за основу [22]. После распада СССР объективно расширилось толкование содержания и формы произведения автора. «Кутадгу билик» рассматривается так же, как и философское сочинение о государственности [10, 19]. По нашему мнению, произведение Юсуфа Хас Хаджиба является прежде всего обобщающим и синтетическим религиозно-философским трактатом тюркского средневековья о Вселенной.
Как известно, сама по себе стихотворная речь Средневековья не всегда свидетельствовала о принадлежности произведения исключительно к художественным жанрам. Многие научные трактаты имеют поэтическую форму и представляют часто синтетический характер. В этом плане, по нашему мнению, «Қутадғу билик» Юсуфа Хас Хаджиба, прежде всего, является религиозно-философским трактатом о сущности бытия в поэтической форме.
Все это, опять-таки, требует дальнейшего изучения религиозного пласта произведения, в частности, о рассуждении об основах ислама (до 13 главы), о Пророке Мухаммеде и его сподвижниках, суфизме (присутствие в произведении левых и правых взглядов суфиев в образах Угдылмиш и Одгурмыш). Некоторые исследователи находят типологические параллели с тенгрианством, буддизмом, манихейством [21], конфуцианством, даосизмом и т. д. Это подтверждает энциклопедичный характер произведения автора и в то же время доказывает, что утверждения известного тюрколога И. В. Стеблевой, считавшей произведение «Қутадғу билик» дидактической поэмой, как Е. Э. Бертельс, являются неполными и недостаточными [22-23].
На наш взгляд, обширный философский пласт также требует более глубокого анализа: категории бренности бытия, основы тленности человеческого общества и личности, бинарные системы – вечные и временные, качественные и количественные, жизни и смерти, лжи и истины и т. д. В этом ряду ждет своего рассмотрения восточное учение «О добродетельном городе», о необходимости и важности «хилвәт дәр әнжуман» для общества («жить ради народа», «жить чаяниями народа»), «тапуғ» (служение) и т. д.
Аллегорические герои Кунтогды и Угдылмиш олицетворяют «справедливость» и «разум», следовательно, рассматриваются как вечные категории мира, а Айтолды и Одгурмыш олицетворяют «счастье», «государство» и «довольство», соответственно интерпретированы как категории временные и изменчивые. Основная борьба и конфликт в произведении происходят между вечными и временными явлениями. Доминантой и главной конъюгационной причиной всего этого является смерть человека. Именно она определяет сущность бытия, именно смерть является границей между двумя временным и вечным мирами. Вечный мир – основа равенства между людьми и обществом, где нет места понятию о государственности, богатстве и власти. По Баласагуни, слова «смерть» и «мысль» не являются антонимами, а образуют синонимический ряд (ср. диалоги Айтолды и Кунтогды). Несмотря на их внешние антиномии, только сущность смерти способна разбудить мысль и разум. И потому данное слово представлено автором как категория «вечного» в образе Угдылмиша. По мнению Ю. Баласагуни, только благодаря вечным ценностям человек и общество могут обрести гармонию и избежать хаоса.
Еще одно идейное противопоставление, которое волновало средневековое тюркское общество, связано с образами Угдылмиша («Разума») и Одгурмыша («Довольство»). По сути, эти аллегорические иносказательные образы свидетельствуют о влиянии суфизма (левых и правых) на жизнь общества. Для Одгурмыша, живущего в одиночестве, суть общества является греховной и низменной. Для человека, глубоко верующего и служащего Богу, необходимо уйти из общества (кстати, так поступали почти все избранные: Будда, знаменитые суфии, такие как Ахмет Яссави и другие). На наш взгляд, это вытекало из кочевого сознания и уклада жизни номадов. Одгурмыш убежден, что иначе человеку трудно вырваться из плена и оков трех основных сладострастей «ләззәт»: прелюбодеяния, чревоугодия и властолюбия. А Угдылмиш противостоит Одгурмышу с идеологией разума. Он убежден, что человек обязан жить среди людей и ради людей. А с прелюбодеянием и чревоугодием можно бороться, внедрив понятие поста «нафс» в человеческое сознание. Находиться в постоянном полуголодном состоянии человеку крайне полезно. Сытый человек, как сытая сабака, склонен к равнодушию и довольствию, его охватывает безразличие, и он перестает думать и мыслить, следовательно, трудиться.
Итак, устами Угдылмиша Юсуф Хас Хаджиб Баласагуни передает идею «хилвәт дәр әнжуман» («жизнь ради других людей, ради общества»), которая является высшей, ничем не сравнимой ценностью, и она, по его мнению, является основой бытия и смыслом жизни человека.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here