• Время
• 21 Мая, 2013

ЖЕНЩИНА НА ВОЙНЕ

Максим ПОНОМАРЕНКО,

КазНПУ имени Абая

На войне невольно поднимались и перемешивались в одну кровавую кашу ценности, судьбы, чувства, имело место сопряжение противоположностей. Часть этой масштабной исторической реальности сумела вобрать в себя мировая литература. Нам важно разглядеть через призму сохранившихся текстов, хотя бы четвертую часть тех психологических сущностей, тех ценностей, тех противоречий, которые явились результатом начала Великой Отечественной войны в СССР.

Женщина, несмотря на свой достаточно мятежный характер и отдельные психосоматические особенности, во все времена являлась воплощением для человечества хрупкости бытия и некой неподдельной слабости, имеющей, вероятно, биологическое происхождение. Сущность женского начала была ориентирована на выражение собой номинативного значения «мира» или же «покоя». Из чего можно сделать вывод о недопустимости сращения гендерного начала мужчины и женщины. Но Великая Отечественная война явила нам многочисленные опровержения этой прочной, на первый взгляд, теории, предоставив неоспоримые доказательства гендерного и социокультурного противоречия. Концепт «мир» – неотъемлемая часть личностного бытия женщины – сохраняется в ней. Более того, он становится первостепенной целью, достижение которой проходит через противоположность – войну. Война, с точки зрения  типического образа мышления советского солдата (гендерная принадлежность тут не имеет значения) могла иметь различные коннотации, такие как «защита», «освобождение», но об этом чуть позже.

Биологически присущее женщине психологическое качество – слабость, терпит значительную перемену в себе, так как привычные явления окружающей среды теряют свою актуальность в свете начавшегося кровопролития. В результате начала войны происходит вынужденное разложение стандартизированных психологических составляющих; теряет актуальность семантика таких понятий как «женщина», «ребенок», «мужчина», «дед» и т. д., заменяясь на другой психологический стандарт противопоставлений –  лексемы «друг» и «враг». Позднее об этом напишет Ю. Друнина: «В неразберихе маршей и атак была своя закономерность все же: вот это – друг, а это – смертный враг, и враг в бою быть должен уничтожен…». Происходит сопряжение войны и мира в одно смешанное, хаотическое образование, однако, и в нем, мы можем заметить свою непоколебимую закономерность. Хаотическая фронтовая реальность являлась подконтрольной негласному правилу, которое позднее сформулировала Ю. В. Друнина. Таким образом, женщина, как непосредственный участник названных событий, руководствуется аксиомой «друг – смертный враг» и становится полноправным участником хаотической фронтовой реальности. Биологическая слабость, присущая женскому существу от природы, однако,  не искореняется, а лишь отходит на второй план. Но важно отметить, что именно эта слабость (концепт «мир») активизирует в женщине психофизическую способность к ведению военных действий (концепт «война»).        Цель априори должна быть достигнута, отсюда следует, что способы ее достижения будут значительно отличаться от тривиального порядка жизни, к которому привык рядовой житель СССР. Яснее всего, противопоставление  концептов «война» и «мир» показано в книге С. Алексиевич «У войны не женское лицо», где автор выводит на первый план автобиографические реалии различных участниц войны, демонстрируя  читателю истории, записанные на основе автобиографических пересказов. Представленный автобиографизм имеет глубокое духовное значение для психофизических, ценностных реалий личности, даже в условиях современности; обнажает все несовершенство привычной социологической цепочки и морально-этических норм.

Надо сказать, что каждое художественное произведение или же вольный пересказ –  отражение реальной объективной картины мира 1941–1945 г.г. Лирический герой в художественном произведении – сама женщина, или же сопутствующие образы (напр. поэма Ю. Друниной «Зинка»). Военная лирика имеет прочную автобиографическую основу – судьбы, психологические пароксизмы. В лирике фигурирует так называемый «непридуманный герой», именно так, без гендерного обозначения, потому как  концепт «женщина» в лирических/эпических формах художественного выражения представлен такими коннотациями как «герой», «солдат», «борец за свободу».

В книге С. Алексиевич рассказывается множество историй, за каждой из которых стоит понятие личностного благородства, умение адаптироваться, сознательно принять хаотичность окружающего мира. 

Одна из женщин пишет: «Первое боевое крещение... Это когда наш корпус под станицей Кущевская участвовал в отражении танков. После Кущевской битвы — это была знаменитая конная атака кубанских казаков — корпусу присвоили звание гвардейского. Бой был страшный... А для нас с Олей самый страшный, потому что мы еще очень боялись. Я, хотя уже считала, что воевала и знала, что это такое... Но вот... Когда кавалеристы пошли лавиной — черкески развеваются, сабли вынуты, кони храпят, а конь, когда летит, он такую силу имеет... Вот эта вся лавина пошла на танки, на артиллерию — это было как в загробном сне. В нереальности...». Не представляется сложным заметить, что новизна происходящих событий парализует психологическую сторону личности, когда, почти как у М. Лермонтова в изображении картины войны 1812 года «смешались в кучу кони, люди…», когда женщина, с целью сохранения своей жизни взяла в руки автомат. Тем самым, семантизация слова «женщина» приводила к собирательному понятию «советский солдат». Солдат, столкнувшийся с загробным сном – данное гиперболизированное сравнение заставляет слушателя почувствовать запах смерти, который витал над полем военного сражения, а так же выявить высшую форму хаотичности происходящего. Смешение реалий в картинах сражения приводило к многочисленным материальным потерям, на что указывают и художественные источники, делая акцент на словосочетании «загубленные судьбы» и синонимичных ему семантических образованиях. В ходе изучения архивных материалов, можно заметить, что хаотическое пространство фронта  для рядовой девушки было целью, так как, преодолевая многочисленные бюрократические заграждения и духовно-нравственные вопросы, молодые женщины изъявляли желание участвовать в военных действиях наравне с мужчинами: «На фронт уйти не так просто. Три рапорта написала начальнику госпиталя, а на четвертый раз пришла к нему и говорю: «Если вы меня не отпустите на фронт, то я убегу. Ну, хорошо. Я тебе дам направление, раз ты такая упрямая…».   

Тема свободы личности фигурировала в художественном творчестве, как отражение реальной человеческой позиции. Произведения художественной литературы – это уже вторичное аппелирование к теме свободы, имеющее целью увековечить память о военных действиях. В период с 1941 по 1943 г.г. картина борьбы была достаточно далека от мысли об увековечивании, реалии призваны были войти в историю сами по себе, руководствуясь фактом совершения действия, не нуждаясь в художественном выражении: «Я думала, что не выдержку. Мне так сильно страшно стало, и вот я решила: чтобы не струсить, взяла комсомольский билет, макнула в кровь раненого, положила себе в карманчик и застегнула. И вот этим самым я дала себе клятву, что должна выдержать, самое главное – не струсить, потому что если я струшу в первом бою, то я уже дальше не ступлю шага. Меня заберут с передовой, отправят в медсанбат. А я хотела быть только на передовой, отомстить за свою кровь лично. И мы наступали, шли по траве, а трава выросла в пояс… Там уже несколько лет не сеяли. Идти было очень тяжело. Это на Курской дуге…».

Как свидетельствуют архивные источники и найденные дневники, многие женщины не имели цели пребывать в тылу, актуализировать внимание на своих психосоматических качествах, совершать отсылки к тривиальной повседневности. Семантика слова «женщина» стала характеризоваться двойственным образом. Как непосредственный участник военных действий, женщина позиционировала себя солдатом, цель которого была известна. Руководствуясь принципом равенства, женщины шли и в рукопашный бой: «Бои тяжелые. В рукопашной была… Это ужас. Человек таким делается… это не для человека… Бьют, колют штыком в живот, в глаз, душат за горло друг друга. Вой стоит, крик, стон… Для войны это и то страшно, это самое страшное. Я это все пережила, все знаю. Тяжело воевать и летчикам, и танкистам, и артиллеристам, – всем тяжело, но пехоту ни с чем нельзя сравнить».

Нельзя сравнить. Такова настоящая правда о войне? Нельзя сказать что это такое? Загробный сон или объективная реальность. Современному рядовому читателю необходимо актуализировать внимание на том, каким страхом, каким количеством крови пропитано художественное творчество под грифом «о войне». Во главе психологического паралича можно заметить понятие «страх» и сопутствующее ему состояние: «Никому не поверю, если скажет, что страшно не было. Вот немцы поднялись и идут, еще пять – десять минут и атака. Тебя начинает трясти… Но это до первого выстрела. А как услышишь команду, уже ничего не помнишь, вместе со всеми поднимаешься и бежишь. И тебе нее страшно. А вот на второй день ты уже не спишь, тебе уже страшно. Все вспоминаешь, все подробности, и до твоего сознания доходит, что тебя могли убить, и становится безумно страшно».

Концепт «убийство», в сознании молодой девушки, воспитанной, прежде всего, школьной повседневностью, не оформился еще в достаточно четкие очертания. К тому же, во всех религиозных догматах так или иначе выражена непреложная заповедь – «не убий». Война же меняет коннотации и ломает всю законность / незаконность, весь социолого-правовой концепт этого понятия. Закон войны, как мы заметили на примере стихотворения      Ю. В. Друниной, лишь один:  «вот это – друг, а это смертный враг».

Концепт «убийство» в современном массовом сознании трактуется однозначно как крайне отрицательное явление; в теологии – как один из смертных грехов; в юриспруденции – как насильственное и противоправное лишение жизни человека человеком. Но что происходит на войне? Насильственное вторжение порождает насильственное лишение жизни? Смертный грех порождает ответную реакцию. Массовое сознание перестраивается, и даже деревенская жительница берет в руки нож, готовая напасть, вцепиться в горло тому, который посягнет на ее семейный очаг, на ее детей. Мы видим на этих примерах разложение стандартной нормы и в теологии, и в юриспруденции и в массовом сознании. Особенно интересно последнее. Когда личность сознает, что ее жизнь, физическая и духовная находится под угрозой, убийство приобретает спасительный смысл. Причем, это актуально для двух воюющих сторон. Немецкий фашист видит в русской женщине «смертного врага», врага своей духовной жизни и физического волеизъявления на этой земле. Русская женщина видит тоже самое в немецком захватчике, они отвечают друг другу убийством за убийство.

Таким образом, концепт «убийство» приобретает такие коннотации как «защита», т. к. срабатывает инстинкт самосохранения, «защита Родины», т.к. имеет место борьба за свободу в масштабе и отдельно взятого человека и целой страны, близким по смыслу может быть и коннотация «освобождение», что было актуально в более поздние годы войны. В убийстве видели спасение, но никак не насилие, хотя сам факт свершения этого действия вызывал дичайший страх у молодых участников сражений:  «Страшно ли было умереть? Конечно, страшно. Но мы и другое понимали, что умереть в такое время – тоже история». На насилие отвечать насилием, таково было теперь понимание убийства, насилие ради спасения. Ведь, казалось бы, немецкий фашист – живой человек, из плоти и крови, тоже личность, тоже, может быть, имеет семью, тоже жаждет «освобождения», но он готов на насилие, на убийство себе подобного. Почему же? Приказ, долг перед Рейхом, личная ненависть к другим народам?

Каждый выбирал для себя. Но приказ был един для всех. И ослушаться фюрера, равносильно было собственной смерти. А в каком положении оказывались молодые советские солдаты, когда на них шла танковая колонна? Убивать – чтобы освобождать, убивать – чтобы защищать, насилие у которого нет выхода, нет перехода в нечто более гуманное. В книге С. Алексиевич женщина пишет: «…Я веду раненого и вдруг вижу: два немца из-за танкетки выходят. Танкетку подбили, а они, видно, успели выскочить. Одна секунда, если бы я не успела по ним очередь дать, они бы меня с раненым расстреляли. Так неожиданно все произошло. Я после боя подошла к ним, они лежали с открытыми глазами. Я эти глаза и сейчас помню... Один такой красивый, молодой немец... Было жалко, хотя это был фашист, но все равно... Как-то долго это чувство не покидало и не хочется убивать, понимаете. В душе такая ненависть: зачем они пришли на нашу землю? Но попробуй сама убить, и это страшно. Вот нет другого слова... Очень страшно...».

В этом отрывке мы можем видеть некоторую неопределенность: почему же должно совершаться убийство, почему вдруг должна так кардинально перестраиваться система. Человек убивает человека. Здесь мы видим именно этот пример. «Было жалко, хотя это был фашист…» – писала женщина. Жалко было потому что это человек, прежде всего, живое существо, но настроенное теперь так агрессивно, что все окружающие его находятся в растерянности. Дальше тупик – либо убийство, либо собственная смерть.

Таким образом, война – лучший пример демонстрации того, как может меняться концепт «убийство» и какое огромное количество новых коннотаций он может приобрести.

В рассказах, письмах и стихах участниц войны мы можем найти множество моментов смешения чувств, проследить отказ от тривиальных догматов, проследить перестройку самой личности. Соответственно, что изменения затрагивают и аксиологический (ценностный) аспект. В педагогической науке, к примеру, влияние среды на личность является решающим фактором, хотя на предмет этого высказывания существует немало возражений. И все же, именно среда сыграла решающую роль в превращении женщины в советского солдата-освободителя. Ценности, которые были известны ранее: платья, танцы, свидания, кино, беззаботное существование, остались на четыре года в закоулках памяти, контуженной и уставшей.

Сюжеты войны, отразившиеся впоследствии в русской литературе являются актуальными не только для русского народа, но и для любого другого. Вторая мировая война затронула большую половину человечества. Даже Германия, состояла из таких же напуганных людей, которые страдали и от власти фюрера и от последовавшей за ней военной интервенции. Каждое убийство, каждая конченая судьба, каждая стреляная гильза, каждая пуля – свидетельства закрепления хаотической модели мира. И этот хаос, и его отражение в стихах – наднационально, актуально для всего человечества, как пример полнейшего смешения реалий, разрушения социокультурных идеалов и детерминированных этических подходов.

Поэтесса Елена Ширман, погибшая в 1942 году в руках немцев, писала в «Письме девушки-донора»:

Прости, не знаю, как тебя зовут,
Мой друг далекий, раненый боец.
Пишу тебе от множества сердец,
Что в лад с тобою бьются и живут.

«Раненый боец» в данном случае – собирательный образ, призванный подчеркнуть массовую гибель солдат, причем не только в Советском союзе, но и на всей земле, потому как война не щадила одни страны в угоду другим. В этом отрывке видна также некоторая патриотичность, потому как «множество сердец…бьются и живут» с ним, с героем войны, с Неизвестным солдатом, которым может быть и хрупкая 17-летняя десятиклассница.