• Общество
• 25 Октября, 2012

Философия истории

Жамбыл Артыкбаев,

доктор исторических наук,

профессор ЕНУ им. Л. Н. Гумилева

(Окончание. Начало в № 9)

Критика европоцентризма. Многие понимают методологию как набор исследовательских методов. Каждый историк, стремясь овладеть интересуемой темой, должен искать определенные методы и приемы работы.  Но методология не может быть простым набором инструментария исторического исследования, наоборот, методология представляет собой идею,  которая заставляет исследователя выбрать ту или иную тему, тот или иной инструмент научного исследования. В этом плане интересны мысли одного из теоретиков исторической науки Н. Гартмана, который считает, что историк может вести исследование и без заранее подготовленной методологии: «Его можно иметь, то есть быть могущественным, благодаря ему, но, не познавая его, – и это обычное дело там, где идет плодотворная исследовательская работа, – и точно так же можно познавать, не имея его, то есть быть могущественным и без него».

Но сложившиеся взгляды на методологические исследования говорят, что методология имеет характер чисто позитивной аналитики, выявления фундамента познания. Обычно она начинается там, где заканчивается живая исследовательская работа. Методология должна раскрыть проблему познания и структуру принципов. В этом контексте она почти не отличается от научной историографии. Когда наступает необходимость выяв­лений в исторической науке того, что сделано, и чего еще нет, помощь такого анализа, несомненно, полезна. Сегодня, в период формирования национальной историографии Казахстана, очень важно обратиться к проблеме метода. Он, прежде всего, есть ключ к пониманию истории, это луч света, проникающий в темные углы прошлого.

Многие вопросы истории Казахстана остаются неизученными, а в отдельных аспектах исторического прошлого нет даже их постановки. Слабая разработанность и неизученность объясняются несколькими причинами.

При изучении древней и средневековой истории Казах­стана историки исходили, в основном, из ретроспективного метода. Моделью обычно выступала поддающаяся исторической реконструкции вчерашняя действительность: образ жизни кочевников XIX века. И редко кто обращает внимание на то, что самобытный кочевой мир Евразии перестал суще­ствовать еще в XVIII веке. С 30-х годов XX века историческая наука всегда наибольшее внимание уделяла новейшей истории. Советская пропаганда заставляла начинать отсчет с октября 1917 года. Ранние периоды истории оказывались в забвении. Небольшое число историков, занимаясь проблемами гражданской истории, не углублялись далее XVIII века. Сле­довательно, та модель общества, которая была создана на основе XIX века, зачастую служила основой для ретроспекции древней и средневековой истории. Этот метод, как правило, занижал уровень развитости ранних обществ, приводил к ложному представлению об их культуре. Исследователь, отчетливо видя сегмент истории, вынужден судить об огромной панораме. Увидев последнего верблюда, разве  можно пред­ставить все великолепие каравана?

Многие стороны быта казахов сходны и сравнимы по уровню развития с саками, гуннами, древними тюрками и т. д., но необходимо учесть и то, что они сохранились в виде реликтов грандиозной и яркой культуры кочевников. Причиной деградации великолепной степной культуры казахов является не только военная и экономическая экспансия России и Китая в ХVIII-ХIХ веках. Она кроется гораздо глубже: начало кризиса датируется XV веком, когда Центральная Азия теряет свое былое значение доминанты в евроазиатских отношениях. Впоследствии были нарушены и уничтожены существовавшие тысячелетиями жизненные коммуникации кочевников, производительные силы, культура.

Еще одна методологическая слабость исторической науки - сильная европоцентристская направленность научных исследований. Долгое время историей и этнографией казахов занимались ученые, которые имели заготовки, созданные на основе отработанной методики изучения стран Запада. Правда, европоцентристская направленность и линейная теория, как теоретический фундамент обществоведческих поисков, не раз подвергались критике. Но, даже критикуя, ученые не смогли полностью освободиться от устоявшихся догм. Здесь уместно сослаться на великого историка Средневековья Рашид-ад-Дина, который отметил: «Каждый разряд человеческого общества и каждый народ передают известия и повест­вования о разных обстоятельствах, исходя из своих убеждений, и во всех случаях предпочитают последние убеждения другим, показывая в отношении истинности их чрезмерное преувеличение, то невозможно, чтобы все народы в отношении всех событий были единогласны. И значение сего для всех ясно и очевидно».

Для исследователей истории Казахстана общественная организация и культурные достижения европейцев всегда выступали в качестве классической и универсальной модели развития человечества, поэтому при изучении определенных событий приходилось подгонять в эту готовую схему имею­щиеся сведения об изучаемом событии. Еще в начале XX века М. Ж. Копеев жестко критиковал своих современников (Ш.Кудайбергенова и др.) за чрезмерное увлечение западничеством и считал основной причиной их минусов игнорирование казахских источников: «Из ныне повествующих знатоков шежире (в данном случае исторических – Ж.А.) одни переводят из трудов китайских историков, другие из трудов русских историков. Как подобные вещи могут служить для казахов подлинной историей?! Из ныне пишущих нет никого, кто бы начал свое повествование от Майкы би, которому принадлежит начало исторического слова (тугел соз), нет истори­ков, использующих казахский материал...».

Среди ученых общепринято мнение об отсутствии каких-либо поступательных изменений в социальной сфере степных народов. Тезис о застойности кочевой экономики, а следовательно, и общества сделали очень  популярными ретроспективные методы изучения.

В широком смысле так называемый «европоцентризм» и есть проявление именно такого подхода к истории кочевых обществ. Превратности судьбы были таковы, что современные исторические концепции и школы начали складываться в Европе в новое время, это совпало с эпохой заката степных народов и началом господства европейцев. Начало мощного продвижения Европы обычно связывают с Великими географическими открытиями, а расстояние между Востоком и Западом усугубляется в эпоху промышленного переворота. Европа с этого времени стала проявлять стремление к господству над миром. Инструментом превращения человечества в единую унифицированную общность стал капитализм (мировой рынок и т. д.). Исходя из анализа действия Европы и изучая ее взаимоотношения с остальным миром, наблюдая, как центр тяжести постепенно переходит в Северную Америку (из Западной Европы), можно сделать вывод о структурообразующем характере западного капитализма в мировом масштабе. Начало гегемонии капитализма утверждается в ХV-ХVIII вв., когда пушки и порох одержали верх над степными кочевниками Евразии. Последние в эту эпоху окончательно потеряли власть над миром и превратились в жалкие периферии оседлых государств.

Вероятно, этот контраст и стал причиной чрезмерно высокомерного отношения европейских ученых к истории Великой степи. Они немало потрудились, чтобы не допустить кочевников ни к понятию культуры, ни к понятию цивилизации (см. схемы множественности культур и цивилизаций О. Шпенглера, Дж. Тойнби и т. д.).

Если какие-либо особенности кочевых обществ не укладывались в привычные рамки классики, то этим уже определялось отсутствие развитой системы социума и оценивалось как примитивность культуры. Своеобразные формы общественного строя, материальной и духовной культуры, возникшие в особой среде, приспособленные к определенному образу жизни, несмотря на свою многовековую традицию, считались дикими и низшими, не отвечающими понятиям высшей организации и высокой культуры. Вероятно, исходя из этих соображений, некоторые офицеры российской армии в XIX веке упражнялись в меткости, стреляя по культовым памятникам кочевников. Вместе с тем, в том же XIX веке появляются ученые, оспаривающие европоцентристские взгляды. «Мы имеем дело со ступенью цивилизации, противоположной культуре эпохи оседлых народов, и нужно смотреть на их поступки и поведение с другой точки зрения. На правильность моего предположения яснее всего указывает то, что казахи, несмотря на свою ненавистную окружающую анархию, живут состоятельно, и у них отмечается значительный прирост населения. Я сам долго жил среди казахов и имел возможность убедиться в том, что у них господствует не анархия, а лишь своеобразные, отличающиеся от наших, но по-своему вполне урегулированные отношения», – отмечает В. В. Радлов.

Один из крупных теоретиков культуры О. Шпенглер, выступая против европоцентризма и разрабатывая схему множественности культур, кочевничество обходит молчанием. В мировой истории Шпенглер насчитывает восемь завершенных культур. Это египетская, индийская, вавилонская, арабо-византийская, китайская, греко-римская, западноевропейская и майя. Другой крупный историк начала XX века А. Тойнби в истории обнаруживает гораздо большее число цивилизаций. «Жизнь цивилизаций, список которых едва достигает двухзначного числа, более продолжительна, они занимают обширные территории, а число людей, охватываемых цивилизациями, как правило, велико. Они имеют тенденцию к распространению путем подчинения и ассимиляции других обществ – иногда обществ собственного вида, но чаще примитивных обществ». Общество кочевников Тойнби включает в число примитивных, и ни одна из великих империй Степи не находит себе места в его схеме. Кочевничество, как особая форма взаимоотношения людей, общества и природы, до сих пор непонятно и недоступно для многих исследователей.

К сожалению, историческая наука до сих пор идет на поводу этой теории. Долгое время наши историки кропотливо искали следы оседлости и начисто игнорировали кочевническое прошлое. Города и поселения, земледелие и ирригационные системы – вот ориентиры, которые должны были доказывать историчность народа. Материальные факты нашлись, и разговоры о некогда существовавших в Степи цивилизациях были начаты.

Исследования последних лет говорят о том, что плотность населения в Центральной Азии в верхнем палеолите была выше, чем в Европе. Значительные группы людей в эту эпоху продвинулись как на северо-восток Азии (в дальнейшем они прошли в пустовавшие до сих пор земли обоих Америк), так и на запад, заметно обогатив культурное развитие местного населения того времени.

Уже с конца V тысячелетия до н. э. жители Западной Сибири для защиты своих богатств начинают возводить укрепленные поселения с деревянными стенами и рвами. Проникновение производящего хозяйства в долину Инда и других районов южной Азии исследователи связывают с земледельческо-скотоводческими группами с северо-западных районов Азии (В. А. Шнирельман). Именно с этими ранними мигрантами, вероятно, связано появление значительных поселений и городищ на юге (Шумерские города, Мохенджо-Даро, Хараппа и др.).

Открытие серии энеолитических памятников на территории Северо-Центрального Казахстана изменило наше общее представление о ходе историко-культурного процесса на данной территории (и в более обширных ареалах) в IV-III тыс. до н. э. Благодаря открытию Ботая и др. памятников, стало возможным выделить в степной части Казахстана, наряду с По­волжьем и Северным Причерноморьем, еще один очаг древней культуры. Эти материалы в этноисторическом плане требуют более обширной интерпретации. Особенно, когда дело идет об освоении новых пространств, расширении связей с внешним миром, распространении достижений степного энеолитического хозяйства (движения индоевропейских племен и др.).

За последние четверть века казахская наука достигла зна­чительных успехов в исследовании городской культуры эпохи бронзы и античного времени. В настоящее время установлено, что «зарождение городской цивилизации в степной зоне Ев­разии происходило синхронно с нижними пластами всемирно известной Трои (II тыс. до н. э.)... Открыты и изучены древнейшие укрепленные поселки бронзового века, которые названы «протогородами». (К. Акишев).

Феноменальным явлением древней истории Центральной Азии является культура «Бегазы-Дандыбай», неразрывно связанная с уникальным регионом Казахстана – Сарыарка. По мнению исследователей, высокий уровень культуры финальной бронзы Казахстана определяется наличием двух факторов – богатыу пастбищных угодий и многочисленных месторождений цветных металлов, меди, олова, золота, серебра.

Академик А. Х. Маргулан в 1940–50-х годах открыл десятки степных поселений и городищ эпохи Средневековья. Общеизвестны великолепные памятники средневековой архитектуры на юге и юго-востоке Казахстана.

Но самое трудное предстоит в деле обоснования преемственности степных культур. Степь хранит тысячелетние па­мятники энеолитических племен, ариев и туров, саков, гуннов, тюрков, но цепь истории разорвана и отсутствует концептуальная привязка. Остаются непонятными причины воз­никновения и исчезновения этих племен, неведомо появление на этой территории казахов в XV веке. Вот результаты тех методов, которыми мы руководствовались в последние столетия. Европоцентристская теория как метод абсолютно неприемлема в области изучения истории кочевых этносов.

В то же время, отказ от европоцентрического метода изучения истории не означает, что история Казахстана не входит в схему исторических закономерностей развития человеческого общества.

Общность древней истории всего Евразийского континента определялась активными миграциями и завоеваниями ко­чевых народов Центральной Азии. Археологический материал в виде древней керамики, орнаментов, эпические сюжеты общие как для тюрко-монголов, так и европейцев, форма одежды в традиционном обществе и многое другое свидетельствуют о тесных контактах, постоянном культурном обмене и даже об общности происхождения. В древности и средние века кочевники воедино связывали многочисленный конгломерат локальных культур, творили единую конструкцию мировой истории. Эта историческая картина напоминает одеяло-корпе из цветных лоскутов ткани, составленное тюрк­скими женщинами. «Возникновение культуры территориаль­но охватывает лишь узкую полосу всей земли от Атлантического до Тихоокеанского побережья, от Европы через Северную Африку, Переднюю Азию до Индии и Китая. Эта полоска, составляющая в длину около четверти, в ширину – меньше двенадцатой части всей земной поверхности, содержит пло­дородную почву, разбросанную между пустынями, степями и горными кряжами. Все области, где возникли истоки высокой культуры, находятся внутри этой полосы» - отмечает К. Ясперс.

Интересно отметить, что в среде западных людей еще в начале XX века были интеллектуалы, отмечавшие особую роль степных долин Центральной Азии в становлении европейской культуры. Так, Э. Нельсон-Фелл, служивший с 1902 по 1908 годы управляющим Лондонской горнодобывающей компании, которая приобрела несколько медных рудников, угольных шахт и плавильных мастерских в центре Степного края, пишет: «Действие этих былей происходит в казахских степях – части центральноазиатского плато, которое стало колыбелью всех наших западных образов мысли, культур и религий». В его очерках, посвященных описанию казахской земли, ее основных обитателей, есть масса интересных наблюдений и штрихов, доказывающих вышеизложенный тезис: «Старики собрались у дверей своих юрт. Смуглая женщина доставала воду из колодца, так они делали сорок веков и более. Колыбель нашей расы качалась под этими звездами, здесь прошло ее детство».

Новый тип отношений между народами Евразии возникает в новое время (благодаря европейцам), но и это время свидетельствует о том, что контакты могут прерываться, чтобы через некоторое время снова возобновиться.

Таким образом, история Казахстана может быть изучена и понята исключительно в контексте мировой истории.

В советское время старые научные тенденции, рассматривающие кочевников как разрушителей, неспособных к созданию культурных ценностей, сохранялись и активно воспроизводились в псевдонаучных и публицистических материалах. Одновременно процветала теория о чужеродном происхождении памятников высшей культуры и искусства, открытых на территории Казахстана. В частности, культура эпохи бронзы, раннежелезного века впрямую связывалась с влиянием сосед­них оседлых цивилизаций. Центральноазиатское происхождение арийских племен, роль гуннов в Великом переселении народов, значение ценностей древнетюркской цивилизации (Орхоно-Енисейская письменность, Великий Шелковый путь) замалчивались. В советской исторической науке господство­вала классовая теория, сводящая все историческое развитие к специфике классовой борьбы. Гражданские отношения и социальный мир, господствовавшие в кочевых обществах Центральной Азии, выглядели в глазах историков реликтом первобытных отношений.

В исторической науке того времени доминировал формационный принцип в анализе истории Казахстана. В соответствии с этим принципом в истории Казахстана были выделены первобытнообщинный строй, феодализм, капитализм и т. д. История была упрощена, она стала служить политике, ее шаткое положение пробудило недоверие к ней.

Я полагаю, что отношение к истории должно быть иным. Мы обязательно должны уяснить для себя, что история евразийского кочевничества тесно связана со всемирно-историческим процессом. В то же время, степная цивилизация есть яркий результат и самостоятельная ветвь эволюции человечества. В древней фазе развития кочевники доминировали в Евразийском мире, и вклад их в становлении человечества чрезвычайно огромен. Вот что пишет об этом периоде А. Вебер: «Вторжение кочевых народов из Центральной Азии, достигших Китая, Индии и стран Запада (у них великие культуры древности заимствовали использование лошади) имело, как уже было сказано, аналогичное последствие во всех трех областях: передвигаясь на ней, эти кочевые народы познали даль мира. Они завоевали государства великих культур древности. Опасные предприятия и катастрофы помогли им по­нять хрупкость бытия, в качестве господствующей расы они привнесли в мир героическое и трагическое сознание, которое нашло свое отражение в эпосе.

Этот переворот истории был произведен индоевропейскими народами-завоевателями. В конце второго тысячелетия кочевые народы появились в Китае. В конце третьего тысячелетия они достигли Ирана и Индии.

До этого времени на территории от Китая до Европы существовали уходящие в глубину времен древние культуры, характеризуемые частично как матриархальные, это либо культуры оседлых скотоводов, либо просто проживающие в полной замкнутости народы, заселявшие культурный пояс от Китая до Европы. История превращается в борьбу между этими двумя силами – культурой матриархата, древней, стабильной, связанной, не пробудившейся и новой, динамичной, освобождающей, осознанной в своих тенденциях культурой кочевых народов».

В средние века кочевничество выступало как активная государствообразующая сила. Но она не порождена номадизмом как таковым. Государствообразующим фактором является, прежде всего, соединение кочевников и земледельцев. О роли кочевников в период возникновения государств интересны замечания К. Каутского: «Если мы примем во внима­ние большое различие в психологии крестьян и пастухов-номадов: добродушие, а вместе с тем, неподвижность, беззащитность, покорность первых, бедность, воинственность, отвагу, а также способный к приспособлению ум последних, тогда мы будем иметь в лице крестьян и пастухов два фактора, взаимодействие которых на известной ступени развития должно привести к тому, что пастухи подчинили крестьян себе и сделали их своими данниками. Отдельные пастушечьи племена соединили многочисленные общины и крестьянские области в одно целое, стали во главе этого общества, начали его эксплуатировать и перестали быть при этом пастухами. Так были созданы первые государства».

Новое время круто изменило расстановку сил в Евразии, было нарушено шаткое равновесие между оседлостью и кочевничеством. О бедах, постигших Великую Степь, пишет Ч. Валиханов: «Средняя Азия в настоящем своем общественном устройстве представляет явление крайне печальное, какой-то патологический кризис развития. Вся страна, нисколько не преувеличивая, есть не более и не менее, как одна громадная пустыня с заброшенными водопроводами, каналами и колодцами, усеянная развалинами, пустынями, засеянная песком, заросшая уродливыми кустами колючего саксаула, обитаемая только стадами куланов и пугливых сайгаков... Знаменитые в степях музыканты не поют и не исторгают более взгляды удивления и слезы умиления от слушающих батыров. Не слышно больше «плача на падение Золотой Орды» – свобода их кончилась. Перерождаются казахи, вымирает племя каракалпаков, и старина татарская грозит падением и совершен­ным стиранием с лица Вселенной».

Какая участь ожидала кочевников в новейшее время? Об этом есть пророческое предвидение А. Букейханова: «Особый вопрос – что ожидает в будущем крестьян и казахов?.. Распылив превосходные пастбища казахской степи, и обратив ее в пустыню, крестьянин окажется у разбитого корыта, а казахи, лишившись к тому времени своих пастбищ, окончательно об­нищают, если только, пролетаризированные новыми условиями жизни, они не переселятся на горные заводы и в города».

К сожалению, опасения А. Букейханова, высказанные в 1910 г., были не беспочвенными. Россия продолжала смотреть на кочевничество как на архаичное и аномальное явление, это сознание прочно вошло в сознание ее правящих верхов. Но до начала XX в. (1917 г.) колониальные власти опасались осуществлять коренное преобразование в казахской степи, поскольку в экономическом плане перевод кочевого хозяйства в оседлое состояние был очень невыгоден для формирующейся капиталистической экономики России. Только лишь большевики, с присущей им бесшабашностью и пролетарским неве­жеством, сотворили это великое зло. Окончательное разруше­ние системы скотоводческого хозяйства казахов связано с политикой большевиков по переводу казахских хозяйств в оседлое состояние.

Конфискация байских хозяйств 1928 г. вызвала сильнейший хаос в структуре организации кочевого хозяйства. Последовавшая за ней коллективизация окончательно добила кочевое скотоводческое хозяйство казахов. Этот переход привел к неописуемым бедствиям, к многомиллионным жертвам, следовательно, сопровождался неминуемой деградацией казахов как этнически целостного организма, историко-культурного феномена. Так исчезла с лица земли последняя – кочевая цивилизация Евразии, носитель самой гуманной системы социальной организации и историко-культурных традиций.

Предлагаем небольшую выписку из статьи В. П. Швецова «Природа и быт Казахстана» (1926 г.), где дано одно из самых компетентных определений кочевого хозяйства. «В прошлом у нас многими с ранней школьной скамьи усваивалось положение, что человечество в своем развитии обязательно проходит через три стадии хозяйственного быта: охотничью, пастушескую и земледельческую. Развиваясь одна из другой, они неуклонно следует в указанном порядке и ни в каком ином. Некоторые с этим положением... как бы срослись, ...оно определяло их отношение к окружаю­щему, руководило их критической деятельностью. Для них зверолов – бродячий инородец, «дикарь», иным он и быть не может; скотовод – «кочевой инородец», если не дикарь, то и не тот, кто способен к восприятию высшей культуры, которая совместима только с оседлым состоянием», т.е. земледельческим бытом. Скотовод самим своим бытом как бы осужден на примитивные культуру и развитие. Высшие формы культуры и развития для него откроются только тогда, когда он перейдет к земледелию, станет оседлым жителем... И чем скорее исчезнет с лица земли кочевое кочевание, тем лучше, со всяких точек зрения, лучше для самого кочевника, который получит возможность выйти из первобытного состояния.

Эта же мысль была фанатически усвоена в ее грубейшей форме такими царскими учреждениями, как Министерство земледелия и землеустройства и Переселенческое управление. От этого исходили в своей практической деятельности везде, где только сталкивались с представителями «низшей культуры» – звероловами и скотоводами. Во имя ее, со спокойной совестью и ясностью во взоре, ломали народную жизнь. Можно категорически утверждать, что никакая другая колониальная часть царской России не пострадала так жестоко от практического приложения этой мысли, как Казахстан, не дававший покоя царским чиновником до последних дней.

У нас установилась неверная оценка казахского хозяйства, когда мы говорим «крайне отсталое», «примитивное». Это неправильный стереотипный взгляд, сформированный идеологией. Якобы отсталое потому, что оно кочевое, а, следовательно, малокультурное, впереди которого стоит хозяйство более высокого типа – оседлое, примитивное по своим приемам, а главное, по сравнению с теми образцами ведения его, которые выработаны опытной агрономией. Действительно ли это так? Кочевой быт, характеризующий большую часть Казахстана, сохранился до сегодняшнего дня здесь не потому, что сам казах и казахское хозяйство еще так примитивны, что они еще не доросли в большей степени до культурного уровня оседлого населения. С таким предрассудком, нелепым и вредным, решительно следует расстаться. Казах потому и скотовод, что иного и не может быть при данных окружающих его условиях, от него требует этого окружающая природа.

В сухих степях с редкими и скудными водными источни­ками человек может вести только скотоводческое хозяйство, причем хозяйство кочевое... Традиционно оно должно рассматриваться как наиболее полно приспособленное к окружающей природе, как наиболее продуктивное. ...Уничтожение кочевого быта в Казахстане знаменовало бы собою не только гибель степного скотоводства и казахского хозяйства, но и превращение сухих степей в безводную пустыню».

Таким образом, наша история есть, прежде всего, история Евразийского кочевничества. На протяжении четырех тысячелетий она выступала в четырех ипостасях; первоначально – с доминирующе-лидирующей ролью, а затем – как сила-катализатор процесса, в новое время – в качестве кризисного и периферийного, в новейшее время происходит процесс деградации и пролетаризации.

Я предлагаю использовать эту схему для того, чтобы из­влечь историю Казахстана из методологических задворок европоцентристской и классово-формационной методологий.