• Время
• 20 Декабря, 2025

КНИГА БЕЛОГО ДНЯ

(Литература корейцев СНГ в поисках утраченной идентичности)

Александр КАН, 
писатель

Глава 5
ОТКРЫТЬ ГЛАЗА, 
НЕ ИСПУГАТЬСЯ
  (Литература о Депортации: 
Литература Вдоха и Выдоха) 

Самым волнующим, завораживающим, мистическим и магическим местом в бессмертной повести Хо Гюна для меня является сцена встречи правителя с Киль Доном, когда последний неожиданно появляется перед  изумленным царским взором, рассказывает ему, почему он бродяжничал, возмущал беспорядки в государстве, имея в виду свое «худородство», просит у него помощи, а затем прощается, покидая родину, собираясь в дальний путь.  Государь, вняв его просьбе, удивленно спрашивает Хон Киль Дона (здесь и далее, из кн. «Классические корейские повести XVII–XIX веков», Москва, изд. «Художественная литература», 1990 г.): 
« – До сих пор мне так и не довелось разглядеть, как следует, твое лицо, – промолвил он. – Взгляни на меня хоть теперь, при лунном свете.
Киль Дон поднял голову, но глаз не открыл.
– Почему ты не открываешь глаз?
– Если я их открою, вы испугаетесь.
И государь понял: «Видно, он и впрямь человек из иного мира!»»
Что скрывал в своих глазах Киль Дон, так и останется не известным ни государю, ни читателю.  Но для нас, русских хон киль донов, однажды наступит момент, когда мы сможем открыть глаза и рассказать всему миру, откуда мы, и что с нами было, какие ужасы, страхи, унижения мы пережили,  иными словами, из какого иного мира мы произошли. И это случится, конечно же, с наступлением горбачевской перестройки, когда все граждане СССР только и знали, что слушали, говорили, спорили и читали, содрогаясь от непрестанно открывавшихся им ужасов советского беспредела и беззакония. 
В 1990 году в издательстве «Советский писатель» (Москва),  произошло уникальное событие: вышел первый, и, как оказалось через год (распался Союз), последний сборник советских корейских писателей под названием «Страницы лунного календаря».  В этой поистине исторической  для диаспоры книге собраны художественные произведения восьми писателей, часть из которых уже была известна читателю – Хан Дин, Ли Дин, Анатолий Ким, а другие – Лаврентий Сон, Генриетта Кан, Михаил Пак, Андрей Хан и автор данного размышления, как говорится в предисловии, только начинали свой литературный путь. Далее, в нашем исследовании, мы рассмотрим подробно творчество каждого из названных авторов. А сейчас обратимся к самой книге, которая начинается с рассказа Хан Дина «Страх», и такое начало, скажем, забегая вперед, более чем закономерно и символично.  О чем этот рассказ? Его главный герой преподаватель Ли видит странный сон: 
«Что-то крошечное движется по желтой выжженной земле. Издали похожее на мышь. Будто вылезает из норки… Нет, пожалуй, это не мышь. Словно спичечный коробок ползет, ползет, медленно обретая жуткую реальность, и он все еще не хочет верить видению…
Вот выполз один коробок. Затем другой. Они  выкатываются бесконечно, словно их кто-то выталкивает из подземелья. Ровные серые коробки – такая пугающая безликость и однообразие. Это вагоны, обыкновенные товарные теплушки, над которыми не курится дымок. Нет дымка и от паровоза. Его вообще не видно, и становится вовсе не реальным…  Двери вагонов распахнуты, но издали не разглядеть, что внутри.  Все ближе и ближе состав, и теперь видно, что внутри люди, по торцам и бокам теплушек пристроены нары. Один вагон словно замирает перед н и м, и каким-то внутренним зрением он видит детей, стариков, женщин. Много женщин. Они сидят, отвернувшись от него, лицом на восток, словно статуи в буддийском храме. Их глаза сухие, а рты плотно сжаты. Никто не плачет, даже не шевелится. Тишина. Не слышно и стука вагонных колес…
И тут он увидел, что посередине вагона, на грязном обшарпанном полу сидит белобородый старец с высоким лбом мудреца, а на руках у него – мертвый ребенок. Старик прямо и  напряженно смотрит на дитя сухими воспаленными глазами. Он вопрошает… О чем? Что он взыскует?»
Далее автор поясняет, что это воспоминание героя, оптически увеличенное сном, о переселении корейцев в 1937 году с Дальнего Востока на  пустынные земли Казахстана и Средней Азии.  Сам он, преподаватель Ли, работает в казахском городе Кзыл-Орде, куда был перевезен Корейский пединститут, со всем коллективом, и «который уже обживался понемногу и наладил свое малое тихое дело». Однажды его вызывает к себе новый ректор, чтобы высказать ему свое пожелание, которое скорей похоже на приказ. 
«Буду откровенным. Ходят слухи, что наш институт собираются закрыть. Вы слышали что-нибудь об этом? Нет? Так вот – слухи лишены оснований.  Вы догадываетесь, почему ректором назначен я, а не кто-нибудь из корейцев? Институт скоро перейдет в статус государственного. Чувствуете разницу? Будем учить по утвержденным программам. На русском языке. И никакой самодеятельности...
Лично вам ничего не грозит, – продолжал ректор, постукивая ногтем по папке.  Вы кончили русский вуз, хорошо владеете русским языком и языком коренной национальности. Вам можно доверить лекции в новом институте… Но я обязан освободить преподавателей, не освоивших русский язык. Ясно?...
В связи с высказанным у меня просьба… Недовольные будут. Но я хочу, чтобы было меньше пострадавших. Нужно все предвидеть. И вот я хочу просить вас… 
Ваша задача – честно и оперативно извещать меня о всех провокациях среди преподавателей, о всех подстрекателях. Истинно советский человек должен поступать как патриот… У нас много врагов, и никто не может быть в стороне. Вы меня до конца поняли?»
После такой просьбы Ли, практически все время молчавший,  выходит из института в полном смятении, ведь его молчание  означало согласие. Он вспоминает своего друга, преподавателя Кима, способного человека, умницу, окончившего Московский Университет, которого арестовали месяц назад. И не известно, кто донес на Кима. А теперь, получается, он должен быть в роли стукача, доносчика. Он вспоминает историю, рассказанную другом, о провокаторе-козле, которого научили водить на бойню овец. «Хозяин выучил его водить овец за собой в узкий коридор, ведущий к месту забоя скота. Там пахло кровью – и овцы сами не шли туда. Но хозяин сделал для козла маленькую дверцу и, когда козел до нее доходил, открывал ему ее, и он туда прятался. Дверца сразу закрывалась, а овцы, напирая друг на друга, вталкивались туда, где их по очереди забивали на мясо». И вдруг Ли понял, что именно за эту историю, рассказанную, очевидно, не только ему, Кима арестовали. 
В таком глухом тихом ужасе Ли пребывает несколько дней, и вот на выходные, вместе с женой, они решают идти в баню, где ранним утром, пока нет людей, он парится от души. И вдруг к нему приходит мысль, что это, может быть, его последняя баня. «Снова стало страшно и тоскливо, когда он тер свое крепкое, совсем без морщинок и складок тело. Он представлял, что если что случится, то уж кому-кому, а телу его несдобровать». 
Выйдя из бани, муж и жена видят большую очередь у магазина, где продают свежемороженых сырдарьинских сазанов. Они решают купить, но обнаруживают, что не взяли денег. Тогда Ли оставляет жену в очереди, а сам идет домой за деньгами, по пути заходит в институт, видя, что входная дверь приоткрыта. Может, там есть кто-нибудь из коллег, и тогда он займет у них. Он заходит, поднимается на этаж, к себе, в преподавательскую, и вдруг видит жуткую картину. Пьяный истопник собирается сжигать в печи драгоценные древние корейские книги, которые так бережно, как святыню, преподаватели везли с Дальнего Востока. Там были десятки томов корейской энцик­лопедии «Мунхен биго», книга о географии Кореи «Тонгук еди сынам», учебник грамоты «Тысяча иероглифов», свод законов династии Ли «Тэжден тхонъпхень»… Преподаватель с ужасом останавливает его, пытается объяснить, что это просто невозможно, но истопник с матом, грязными оскорблениями сообщает ему, что это приказ ректора. Что же делать? ... В этот напряженный момент вдруг входит мальчик, сын истопника, и срочно вызывает его: там, на улице, попал под машину дядя Вася, его лучший друг и собутыльник. Истопник испы­тующе смотрит на Ли, который вдруг обещает ему присмотреть за всем, и на этом, с теми же угрозами и  матом, мужчина   уходит. 
Далее Ли на скорую руку собирает все оставшиеся книги и прячет их у себя в химической лаборатории.  После лихорадочно думает, что же делать дальше… Наконец, он решает отправить книги анонимно, в какую-нибудь крупную городскую библиотеку. Затем забрасывает в печь все газеты и картонные обертки, которые находит в здании, чтобы истопник после ни о чем не догадался. Возвращается домой, жена, так и не дождавшись, встретила соседку, заняла у нее денег, дотащила тяжелые рыбины до дома,  Ли же, не объясняя в чем дело, требует отдать ему все деньги, что есть в доме. Затем опять идет в институт, по пути покупает два ящика из-под макарон, приходит к себе в лабораторию, складывает драгоценные книги, заколачивает их, а после идет на базар искать повозку.  Находит возчика, погружает с ним ящики, затем везут их на вокзал, под игривые намеки русского бородача, что, мол, везешь, ты, хит­рый азиат, что-то незаконное. Наконец, привозят в багажное отделение, Ли отдает ему все деньги, но тут появляется новое  затруднение – для отправки требуется паспорт, а такового у корейца просто нет. И тут бородач неожиданно выручает его, он вызывает из багажного своего приятеля и оформляет, к счастливом удивлению Ли, отправку книг на себя.  
Успокоенный преподаватель возвращается домой, а на следующий день вечером идет на вокзал, посмотреть, как отправят его книги. Но поскольку корейцам на вокзалах находиться не положено, он переходит полотно и устраивается среди свежевырытых землянок новых переселенцев, откуда можно спокойно наблюдать за погрузкой. И вот двери склада открываются, тележку подкатывают к багажному вагону, и он слышит, как ящики – да, именно его ящики! – грузно шлепаются на пол вагона. Затем люди передают из рук в руки накладные, проверяют при свете ручных фонарей, и наконец поезд трогается, набирая скорость.  «Дорогие мои! Счастливого пути! Счастливой судьбы вам! Мы еще увидимся, обязательно увидимся, –бормотал теперь уже громче преподаватель Ли, и голос его перекрывал грохот тяжелого поезда… Вот мелькнул и исчез красный огонек последнего вагона. Стало тихо, и тут страх отпустил, совсем отпустил утомленного, измученного им корейца».
Таким образом, рассказ Хан Дина «Страх» можно рассматривать как начало того неисчислимого потока художественных и документальных произведений корейских авторов о депортации как главном негативном событии в истории диаспоры, о репрессиях, утратах, вечных запретах, унижениях, обо всем том, что не давало покоя как свидетелям происходившего, так и не даст, очевидно, их вдумчивым потомкам.  И тут возникает пусть риторический, но вполне правомерный вопрос. Как же нам определиться в этом нескончаемом потоке жалоб, слез и стенаний, или как же нам найти именно то произведение, которое наиболее ярко и правдиво, без лишних сантиментов, выразило бы боль и отчаяние всех коре сарам? 
Тут в самый раз вспомнить стихи казахстанского поэта Станислава Ли, который в своих скупых величавых строках, а порой заурядных и многозначительных, попытался выразить ту глубинную боль и скорбь своих соплеменников. И вот как он пишет о судьбе (из кн. «Пригоршня света», Москва, РИК «Культура», 2003г.):

Наши танцы
Печально-медлительны,
В наших песнях – 
Сплошная мольба.
Я спросил – отчего это?
Услышал – судьба…

Или о невосполнимых утратах:
Не стало корейских имен.
Остались короткие
Наши фамилии.
Но по-прежнему пища
Родная горчит,
И дед
На вопросы о прошлом
Молчит… 

О разорванности нашего внутреннего – национального – пространства:

Нам не дано 
Безоглядно сказать –  
Родная земля!
Не просто ответить – 
Кто мы.
К югу и северу
Тянутся наши следы
Гнезд родовых начала.

Время пришло
И хочется нам разгадать
Таинство наших фамилий.
Золото – Ким, 
Ли – тонкая белая слива…

И померещится нам
В неоглядной степи
Рокот далекий
Морского прилива.

И, наконец, тихая и уже смиренная констатация невосполнимой утраты прошлого:

Мне недавно сказали…
Из стариков, живущих в Мопре * 
Осталось четыре.
     
Уходят старики…
И кажется, с ними
От прошлого пропасть
Становится шире…

Продолжение следует…