• Общество
• 20 Августа, 2025

КНИГА БЕЛОГО ДНЯ

(Литература корейцев СНГ в поисках утраченной идентичности)

Александр КАН, 
писатель
 

Глава 2
Щель в Стене
(Ущербная Литература)

… Обратимся к корейским поэтам, более старшего поколения. И в плане вполне характерного и характерно отражающего свое время творчества, очень интересен поэт Ен Сен Нен (1909–1995 гг., Казахстан). И начнем мы со стихотворения, которое даст нам ключ к его миропониманию. А именно, из книги «Огонек», перевод А. Жовтиса (Алма-Ата, изд. «Жазушы», 1988 г.).

 Старик убирает рис 
 Они бомбили мост, 
 Но в тот раз просчитались – 
 И бомба упала на рисовом поле,
 Где работали
 Старик и Девочка… Ее похоронили
 У старой ивы.
 На другое утро
 Старик у скорбного холма недолго
 И молча постоял.
 Потом вернулся
 На рисовое поле – и опять 
 Стал убирать он переспевший рис
 В том самом месте, где вчера была
 Убита дочь…
 Его ты видишь?
 Он 
 Стал убирать с того самого места, 
 На котором вчера она была убита!

Что это? С горечью, ужасом, непониманием и невозможностью принять этот ужасный и невозможный мир, поэт говорит ни о чем ином, как о многовековом непоколебимом корейском смирении. Далее:

 Огонек
 Среди костров, 
 Огней и огоньков,
 То вспыхнувших, то гаснувших в дороге,
 Один, и маленький, и слабый, светит мне
 Сквозь мглу ночную, 
 Через расстояния – 
 Один 
 Неугасимый огонек 
 Свечи,
 Которую в корейской чиби
 Однажды в незабвенный зимний вечер
 Зажгла мне мама!

Понятно, как бы ни был сложен и многолик этот мир, поэт никогда не утрачивает связь с корнями, родом, семьей, матерью.

 Сад человеческий
 Какие у меня стандартные сравнения!
 Вот молодая женщина в коляске
 Везет ребенка. На нее смотрю я,
 И хочется сказать – она цветет,
 Подобно розе. А малыш в коляске – 
 Бутон, который лепестки распустит,
 Когда меня не будет. Он недавно,
 Совсем недавно в мир явился. Он
 Уже о чем-то хочет рассказать нам,
 Лишь одному ему известном. Он
 Меня не знает и не будет знать.
 Он – счастье матери… И тот, другой,
 С которым мать другая на прогулку 
 Выходит в парк… Бутоны на кустах
 Большого человеческого сада!

Здесь поэт являет, демонстрирует нам удивительную способность видеть неизбывную гармонию мира, в простом, ежедневном, житейском, нарождающемся, сменяющем, что важно, без всякого драматизма, уходящее. «Бутон, который лепестки распустит, когда меня не будет». И, наконец.

 Семидесятая вершина
 Голова седа, 
 Как гребни гор,
 Которые вечно маячат,
 Перед глазами, видевшими так много,
 А душа, 
 Как о том сказано в старых стихах,
 По-прежнему молода,
 И поднявшись сегодня,
 На вершину, по счету семидесятую,
 Путник, как обычно,
 Затягивает шнурки
 На своих башмаках.

Итак, герой Ен Сен Нена – вечный путник, способный обрести свой путь даже в таком детерминированном, идеологизированном, «коридорном» мире, как советский. И этот поэтический факт говорит о том, что в любые исторические времена человек все-таки способен обрести счастье. По сравнению с драматургом Хан Дином, просто пронизанным, пропитанным разъедающей его тоской по родине, Ен Сен Нен, в буквальном смысле советский кореец, родившийся в Приморском крае, представляется нам просто эпиком, этаким корейским аполлонийцем, живущим на своей земле. А его герои вызывают уважение и даже белую зависть у всех тех, чья жизнь и сознание однажды были расколоты невосполнимой утратой и вечной, космической разлукой. Но двигаемся дальше. Какое еще миропонимание может явить нам корейская литература того времени? Обратимся к поэзии уже многажды нами цитируемого Ян Вон Сика. Из книги «Золотые мгновения», пер. О. Жанайдарова. (Алматы, изд. «Искандер», 2005).
 
Час заката
В даль я грустно гляжу, вновь заката час.
Где ты, мама родная, где ты сейчас?
Может, в поле, тяжко присев на межу,
Пот со лба вытираешь… Я сквозь годы машу!

Ох, спина разболелась, и спину кляня, 
Ты на север глядишь, вспоминая меня…

Может, ты у реки, что течет, серебрясь,
Бьешь о камни белье, выбивая грязь,
А унылые волны уносят года.
Седина в волосах твоих, седина не беда…

Вот за прялкой сидишь, за спиной дремлет внук,
В час заката заснул сорванец… И ко сну

Ты сама уж готовишься, вижу тебя,
Ты постель расправляешь, простыню теребя.
Понапрасну я память свою ворошу,
Словно я на бобах судьбу ворожу.

Раньше всех ты вставала, 
всех поздней засыпала,
Все дела переделала, но не отдыхала,
Ты осталась там, в вечности, 
на вечерней заре,
В перечеркнутом Господом календаре…

Здесь, очевидно, сквозной, не исчезающий образ матери, не дает покоя поэту. Соответственно возникает вопрос, как он, автор и его герой, будет жить, существовать и двигаться с этим образом, в своем творчестве? 

Волшебный нектар
Любви волшебного нектара не забыл?
Душой впитал, всем сердцем пил.
Душа, ликуя, распахнула крылья,
И к солнцу без боязни воспарил я!
А сердце трепетно стучит в груди,
Меня коснулся глаз любви нечаянный,
Весь вспыхнул краской я, сказал себе: уйди,
Пусть остается страсть великой тайной.

Годы прошли, но сердце все болит,
Любовь, как птица, прячется в гнездо,
Зимою злою вьюгою хрипит,
А летом в небе темном, что там быт,
Недосягаемой горит звездой!

Лирический герой пребывает в поисках «недосягаемой» любви, и таких стихотворений, зачастую, не точных, а порой и просто банальных в своих поэтических сравнениях, в творчестве Ян Вон Сика очень много. В результате у внимательного читателя создается стойкий образ этакого нестойкого, «размытого», непрестанно стенающего на тему любви, героя-любовника.

Тропинка
Идешь, обдираясь о сотни колючек,
Тропа, извиваясь, идет по холму.
Путь к сердцу любимой труднее и круче,
Загадки души твоей не пойму.

Дороги любви, как горные тропы,
Как путь над обрывом тернистым.
Зачем меня сердце к обрыву торопит,
Ведь не был я оптимистом?

И вот поэт Ян Вон Сик, на склоне своих поэтических лет и любовных переживаний, создает автопортрет. 

Одиночество
Ни тебе, ни друга, ни любимой,
Неприятности и те все мимо!

Народил детей от разных женщин,
Счет грехов твоих тем вовсе не уменьшил.

Фанатично был влюблен в поэзию,
Тем народу, может быть, полезен.

От врагов досталось много бед,
Взял, собрал и съел их на обед.

Вот теперь сидишь совсем один
Сам себе слуга и господин.

Если б из врагов творил друзей,
То тогда они тебя отправили б в музей!

Новых, что ли, завести себе врагов?
Скучно без жены, как без рогов!

Таковы, увы, лирические итоги Ян Вон Сика: дети как плоды любовных утех и ошибок, некие враги, которых, в силу отсутствия у автора каких-либо метафор, он прямо-таки, по-людоедски, съедает на обед, робкая надежда на то, что его как поэта, быть может, не забудут, и в конце концов скука, великая и вечная скука: «Новых, что ли, завезти себе врагов? Скучно без жены как без рогов?» Простота, незатейливость в построении стихотворения, как и многих других, вносит некую пошлую ноту в восприятие творчества этого автора, что, конечно же, никак не позволяет нам относиться к нему серьезно. Тем не менее, лирический или псевдо-лирический уход от мировоззренческой, согласно Хан Дину, щели, которая стояла перед всеми писателями и поэтами того времени, а еще точнее, размазывание своего героя в любовных и сентиментальных переживаниях, что, кстати, весьма характерно для корейских авторов, также можно рассматривать как некий эмоциональный не только уход, но и выход. 
Наконец обратимся к Ли Дину, происходящему из той же группы невозвращенцев, что и Хан Дин. У Ли Дина есть очень симпатичный рассказ «Живая картина» (Алматы, сб. «Звено нежности», изд. «Гылым», 1994 г.) в котором один король, считавший себя талантом и знатоком по художественной части, построил великолепный дворец, королевскую картинную галерею. Поскольку в стране старинных полотен оказалось немного, он нанял десятки хвавонов, мастеровых по живописи, чтобы заполнить их полотнами пустующие залы. И вот через какое-то время королевской стражей обнаруживаются некие странные существа, расхаживающие глубокой ночью по галереей и живо обсуждающих новые картины. С привлечением короля, устраивается наблюдение и засада. Все, король и два министра, подглядывают в специально сделанные для этого дырки в двери. И вот что обнаруживается. «О! Здесь светло, иди сюда скорей! – крикнул неизвестно откуда взявшийся пастух, дюжий малый с крученой плетью на плече… – Или же сюда скорей, синсон! (Синсоны – мифические люди, якобы живущие вне человеческого общества без страданий, мук и болезней.) Чего шумишь? Забыл, что синсоны никогда не суетятся? – Из темноты вышел тонкоусый старичок со смешным личиком». Далее живо обсуждаются новые картины. «Иди сюда, взгляни-ка! – кивком головы он указала на Королевича в картине. Тот самый, – ответил пастух, становясь рядом со стариком. Он и есть. Только здесь хотел, наверное, выглядеть более внушительно. Ах, бедняга, вырядился, точно шут, перед выходом на базарную площадь… Все они выглядят актерами. Нарумянены, напудрены… И все корчат из себя, будто покорили мир, – очень серьезным тоном произнес старик». 
После, у другой картины. «Знаешь, синсон, что я вдруг вспомнил? Я вспомнил моего хозяина, у которого я пас скот. Он не любил меня, но это пустяки, я тоже не любил его. Главное, он никогда не уважал мой труд. Здесь, по существу, то же самое. Этот художник не уважает крестьянский труд. То, что уважаешь, не станешь так глупо украшать. Зачем припудривать красоту мозолистых рук?» И так далее… В конце концов, король не выдерживает такого издевательства над предметами его гордости, и стража врывается в галерею, но там, конечно, никого уже нет. Таким образом, Ли Дин совершает инверсию образа и символа щели. То есть, теперь уже власть подглядывает в дырочку, в щель, и обнаруживает в том, потустороннем, сокрытом ночью, пространстве совсем непонятых им, а на самом деле, духовно и душевно здоровых людей, пусть они и называются мифическими, которые в течение короткого диалога вскрывают всю вычурность, искусственность, фальшивость и помпезность Власти. Таким образом, напрашивается следующий закономерный вывод. В те тоталитарные, советские времена и власть имущие, и простые люди, становившиеся героями писателей, и сами писатели, все были больны одной болезнью мировоззренческой слепоты, глухоты и узости. Тогда, как же все-таки определить и оценить корейскую литературу того периода, и имела ли она вообще какую-либо будущность?
Итак, у нас есть драматург Хан Дин со своим сквозным символическим и метафизическим образом, есть поэт Ен Се Нен как представитель своего поколения, научившегося жить, в некоем смиренном согласии с собой, то есть, «без щелей», в советском заточении. И есть как официальная эмблема всей советской корейской, красноармейской, литературы, роман Дмитрия Ли «Журавли покидают гнезда», с которого мы и начали. И здесь стоит рассмотреть еще один любопытный момент в его романе, сцену перед расстрелом. Японский офицер Макура спрашивает Синдо. «Хотелось бы знать, что вынудило вас, кореянку, влезть в русскую междоусобицу?» Ответ: «Победа революции в России – кратчайший путь к освобождению Кореи». Далее офицер предлагает сделку, Синдо гордо отвечает: «Выстрел в меня это смерть одного человека. Мое отречение это выстрел в тех, кто верил и верит в победу нашего дела, верил в меня. Это выстрел в спину революции. Не предпочтительней ли погибнуть одной? Выстрел в революции уже прозвучал, – лениво парирует Макура. – Вы знаете, что произошло с Лениным? На него было совершено покушение». Синдо потрясена, она не в силах вымолвить ни слова. После, уже перед самым расстрелом. Синдо не выдерживает и спрашивает офицера: «Скажите все-таки, Ленин жив? Я жду честного ответа. Вам опасаться нечего: мертвые рты не разжимают». Офицер, сжалившись над безумной, как ему кажется, корейской коммунисткой, для которой вождь русского пролетариата куда важнее, чем ее семья, отвечает: «Да, он жив. Синдо благодарно кивнула и подошла к Юсэку. – Подними голову, гвардеец!» И далее то, что мы уже выше цитировали. 
Подытоживая наше исследование, вполне можно было бы сказать, что все-таки вся советская корейская литература есть ущемленная литература, по сути своей, ущербная, в силу всех исторических обстоятельств. Ибо за революционными плакатным романами, где только Ленин – Бог, а Бог – только Ленин, сидит один-одинешенек Хан-Диновский герой, подглядывает в щель, именно так оставаясь самим собой, мучается, изнывает, томится. И вся эта поистине кафкианская атмосфера узаконенной лжи и безумного революционного пафоса (Дмитрий Ли), катастрофических заблуждений, ошибок и обманов (Чо Менг Хи), не дает нам никакого основания говорить о будущности такой литературы. Да, не дает, если бы не один, поистине космического звучания, поэт, который всего лишь несколькими своими стихотворениями, оправдал всю советскую корейскую литературу. 
Имя его Кан Тай Су (1908 г. р., Казахстан), и мы уже упоминали о нем, в связи с трагической историей Чо Менг Хи. Повторим вышесказанное, этот поэт отсидел 14 лет в сталинских лагерях, и все-таки остался жив, чтобы жить и писать, на наше, читательское и писательское, счастье. Рассмотрим несколько его стихотворений, в переводах А. Еженовой (Алматы, изд. «Жибек Жолы», сб. «Невидимый остров», 2004 г.). 

Белый снег
за синими елями,
за застенчивыми березами
мерцает.
Белый снег
от юной зари
Розовеет.
Белый снег
от нахмуренных туч
сереет.
И только я один
в белом снеге,
который метелью
кружит,
вижу зеленый свет,
вижу зеленый цвет,
той, еще далекой,
весенней листвы…

В этом стихотворении мы постигаем удивительное метафизическое свойство поэтического видения поэта: прозревать все живое и живительное за данными, положенными тебе, картинами мира. 

У озера
Рябь озера, 
следы улетевших чаек,
Блики заката на облаках,
как исчезнувшая за лесом 
стая журавлей.
Утихающий гул, 
шаги уходящего дня…
Засыпающая вселенная
нашептывает мне
сказки детства.
А меня гнетут мысли 
о слабости духа
и немощности разума,
а меня уносит 
в открытое море
моих воспоминаний, 
где на волнах
качаются обломки 
прошедших дней,
обломки моей любви,
которые я подбираю,
как собирают грибы,
и укладываю в сердце…

Замечательный образ сердца как лукошка! Тут же пред нашими глазами встают великие и великолепные корейские старики, смиренные, стоические, вобравшие в свои сердца всю скорбь и печаль этого мира, ни на шаг не изменившие себе, не отступившие от своей кровной судьбы и пути. Далее у Кан Тай Су – отрицание и противление любому Чужому, согласитесь, эта тема особенно важна для корейского человека, всю свою историю, не только советскую, но и мировую, испытывавшего давление агрессивного, чужого, извне.

Принимаю необходимость 
в учении
И необходимость 
в мастерстве,
чтобы цветам цвести.
А каменным глыбам, 
деревянным заготовкам
душу обрести.
И только отрицаю 
необходимость
чужого опыта, 
чужих дорог, 
чужих слов,
не принимаю 
повторений
И пишу свою биографию
На чистом листе – 
Любовь.
Наконец, поистине гимн непобежденному и несломленному человеческому духу, стихотворение, которое, повторим еще раз, оправдывает всю литературу этого периода. И соответственно дает нам, писателям, поэтам, русским Хон Киль Донам, – через «голубого неба лоскут», запрятанный под веки, – ту самую Будущность или возможность не начинать заново, а именно продолжать однажды начатый ею, советской литературой, путь.

 Пусть в девятый раз 
 за мною приходит смерть…
 Нелегко тебе будет, смерть, 
 меня увести, нелегко…
 Как умеешь ты 
 унести огонь моего очага
 у реки Сыр-Дарьи?
 Как сумеешь ты 
 запах родного края 
 унести?
 Как сумеешь 
 родной напев 
 моих строк
 и тропку следов 
 моих башмаков 
 унести?
 Хватит ли сил?
 Ну а если тебе 
 удастся все-таки 
 меня увести – 
 уходя, я запрячу 
 под веки
 голубого неба лоскут,
 И тогда, смерть, 
 меня уноси…
 Пусть в девятый раз 
 за мной приходит смерть…
 Все равно воскресну я 
 и в десятый! 

г. Алматы
Продолжение следует…