• Общество
• 20 Июля, 2025

ГОЛОДОМОР ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦЕВ

Тема голода в Казахстане в 1920-1930-е годы прошлого столетия обсуждается на протяжении последних лет. А я об этой катастрофе в нашей истории, унесшей миллионы жизней, знала из рассказов моей мамы. В результате этой трагедии, как следствия преступной политики молодого советского государства, погибла вся ее семья. 

Выжили трое: ее отец, переболевший цингой и ставший инвалидом, младшая сестренка Даметкен, которую, как лишний рот, забила до смерти злая тетка. Моя мама Майра училась в единственном в округе казахском интернате в местечке под названием Бреда, где-то на границе с Челябинской областью. Это ее и спасло. К интернатовскому довольствию, не отличавшемуся большим разносолом (время-то какое было – после революции и гражданской войны?!), полагался ежедневный хлебный паек. Единственное, что смущало казахских ребятишек – так это напиток, который они категорически, даже под страхом смерти, отказывались пить. Саңырауқұлақ! Это слово, означавшее в переводе с казахского «гриб», вызывало у степняков панический страх и ужас. Оно ассоциировалось со смертельным недугом, сопровождавшимся тяжкими физическими муками и страданиями. В лучшем случае употребивший этот продукт навсегда оставался глухим. Так вот, сухофрукты, из которых готовили компот, казахская ребятня принимала за саңырауқұлақ – дословно: «глухое ухо».
Незадолго до ухода мама стала делиться подробностями жизни своей семьи. Так я узнала, что представители ее рода – жаппасы перекочевали с нынешней территории Кызылординской области в Тургайские степи где-то в начале или середине ХIХ века. Чтобы спастись от грабительских налогов, которыми облагали степняков кокандцы или хорезмийцы (попеременно они становились хозяевами их земли). 
Самый низкий налог со скота, закят, представлял шесть баранов ежегодно с каждой кибитки. С зажиточных кочевников брали вдвое больше. Собирали налог и с пашни. Надо заметить, жаппасы отличались большим трудолюбием: они замечательно освоили хлебопашество, сеяли пшеницу, рожь и другие злаки. Восточные правители установили и здесь налоговый «потолок» – треть с каждого урожая. Очевидно, устав от этого налогового бремени, предки моей мамы и решились на далекую откочевку. Путь предстоял неблизкий, сколько они добирались на верблюдах, груженных домашним скарбом, женщинами, детьми, сейчас представить невозможно. В семейных преданиях моей мамы сохранилась и такая любопытная подробность. Оказывается, по прибытии в тургайские степи, жаппасы встретились с аргынами, потолковали. В результате взаимовыгодного торга левый, а может, правый берег Тобола, не суть важно, стал собственностью когылши (подвид жаппасов). 
Новоселы прижились, у них на новой родине родились дети, которые именовали себя не иначе, как костанайцы. Процесс ассимиляции происходил естественным образом: жаппасы женились или выходили замуж за местных. Так, в 1939 году моя мама стала келин (снохой) аргынов. 
Быт в новой семье отличался от привычного ей уклада. Ее отец, Скак-ата, занимался мелкой торговлей, ходил в Казань, откуда в обмен на пушнину, привозил восточные сладости: изюм, курагу, орехи. Домашнее хозяйство вела мать – высокая, физически очень крепкая женщина. Она ухаживала за скотом, готовила кисломолочные продукты, которых хватало вдоволь на многочисленную семью: курт, каймак, иримшик (творог), топленое молоко. Проблемы были с одеждой, даже простой ситчик был дефицитом, а еды хватало на всех, вспоминала мама. Однажды, увлекшись рассказом, она произнесла нечто удивительное, о чем пришлось не раз переспросить. Оказывается, ее мама готовила своим детям… шоколад. Конечно, это был не швейцарский продукт, а ее собственное ноу-хау из подручных материалов. Сначала восточные сладости – изюм, курага, орехи измельчались в ступе, затем заливались топленым молоком, и в конце эта ароматная смесь спускалась для охлаждения в колодец. 
Вопрос, откуда казашка в 20-е годы прошлого столетия знала рецепт приготовления молочного шоколада, возник одновременно с другим: кем на самом деле по происхождению была моя бабушка? Татарка? Эта версия отпала сразу же: татары жили рядом с казахами и не бросили бы сирот после смерти матери. Скорее всего, кочевники умыкнули девушку из дальних деревень. А там было много русских, украинских поселений, немцы обосновались здесь еще со столыпинских времен. Мне рассказали одну историю, правда, из современной хроники, которую можно рассматривать как одну из возможных версий появления моей бабушки в казахском ауле. Женщины обладают редкой способностью адаптации в любой среде, в особенности, с рождением детей. Очевидно, так было и с моей бабушкой. Она прижилась среди новых сородичей, освоила язык, но в быту сохраняла то, что ей было близко и привычно. 
Мама училась в Брединской казахской школе-интернате и собиралась на каникулы домой, когда пришло горестное известие о смерти ее родных. Это был примерно­ 1928–1929 год. Буханка хлеба, добытая в обмен на шаль, подаренную матерью, уже не понадобилась ее семье… 
Это было куда страшнее закята (шесть баранов в год с кибитки) и налога на пашни в Кокандском и Хорезмийском ханствах, когда забирали лишь треть урожая. Новая народная власть не оставляла крестьянам даже одного колоска. Маме было уже лет 15, когда началась очередная волна экспроприации. То ли продразверстка, то ли продналог. Как-то она со своим старшим двоюродным братом Шаханом решились на отчаянный поступок. Отобранный урожай, сложенный высоким снопом, благополучно гнил на глазах у голодных и умирающих крестьян. И который день его охраняли вооруженные красноармейцы. Дождавшись сумерек, юные народовольцы приблизились к снопу. Белобрысый паренек, единственный оставшийся в охране, было вскинул ружье. Но, увидев симпатичную девушку, попытался с ней заигрывать. Мама не была отвлекающим маневром, пока ее брат Шахан пытался утащить хотя бы несколько колосков. Все безуспешно. Они бежали без оглядки, пока им вдогонку слышались одиночные выстрелы из винтовки… 
Никогда от мамы я не услышала хотя бы какого-то упрека или чего-то, похожего на критику в адрес властей. «Советская власть нам дала свободу от феодальных устоев, а то пришлось бы по воле родичей выйти замуж за аульного механизатора. Я пригрозила отцу, что сбегу из дома, если он будет настаивать. Благодаря советской власти мы получили образование…» – вспоминала она. 
Риторику маминых убеждений можно понять: они с папой, который родился в декабре 1917-го, на полгода раньше мамы, были детьми революции. С папой я не успела поговорить на эту тему – он скончался на 52-м году жизни, когда мне не исполнилось и 13 лет. Но мой старший брат рассказал незадолго до своей смерти, о чем он разговаривал с отцом более полувека назад. Это было горькое откровение убежденного коммуниста, который знал изнанку партийной жизни. Неприглядную и очень далекую от идеалов и высоких целей, которым он готов был служить до конца своих дней. 
Мой папа, Амиржан Исмагулов, окончил Московскую партшколу в 1955 году. С Ильясом Омаровым они были не только одногруппниками, многое объединяло земляков во взглядах и убеждениях. Мама рассказывала, что их невозможно было оторвать друг от друга, когда они оказались в соседних палатах в Центре онкологии на Каширском шоссе. Ильяс Омарович ушел из жизни на полгода позже и успел прислать нашей семье правительственную телеграмму. Вторую отправило ЦК, где, по словам нашего папы, сидели в преобладающей массе карьеристы из национальных кадров. Для них он был неудобным, конфликтным, говорящим правду во всех инстанциях. Поэтому они и чинили ему всяческие препятствия в работе, которая для папы заключалась в служении своему народу и своему Отечеству. 
…Отцу повезло выжить в голод, когда его семья нищенствовала и побиралась по аулам. Но везде был ужас и мор, и единственный корм – дикая вишня – стал причиной смерти его сестер и братьев. Подростком он фактически стал главой большого семейства: на нем лежала огромная ответственность, и на него возлагались большие надежды. Он был основным кормильцем. 
Какое-то время в колхозе работала за трудодни моя бабушка, но общеизвестно, что многие колхозники, трудившиеся на полях до седьмого пота во время войны и после, так и не дожили до пенсии…
Папу не тронули в период сталинских репрессий, хотя был донос: что он, будучи активным общественником, скрыл свое истинное происхождение. Да, у них в хозяйстве когда-то помогал дальний родственник, но не малай, не слуга. 
Мама так и не забыла ночные страхи, когда в соседние дома приезжал черный воронок. Халық жауы, или «враг народа», – этот ярлык был смертельным приговором, которого чудом избежала семья. Единственным, приумножающимся из года в год ее богатством всегда оставались дети. 
Несмотря на раннюю смерть, папа успел оставить нам, детям, духовное завещание, которое заключалось в том, чтобы быть честным и порядочным, и никогда, ни при каких обстоятельствах, не идти на сделку с совестью. Быть справедливым и помогать всем, кто нуждается в твоей помощи. 

Салтанат ИСМАГУЛОВА, 
публицист