• Общество
• 20 Июля, 2025

ВОССОЗДАНИЕ «ИСТОРИЧЕСКОГО ГОРИЗОНТА» СТЕПИ В КАЗАХСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ХХ ВЕКА

Уалихан АБДЫХАНОВ, 
кандидат филологических наук, профессор,
Южно-Казахстанский педагогический 
университет им. Ө. Жәнібеков
 

Түйін. Мақалада қазақ романына тән қоғам мен уақыт байланысын терең ашудың өзіндік «көлемі» қарастырылады. Зерттеуші қазақ халқының «тарихи көкжиегі» жазушыларының бірқатар шығармаларында көрініс табудың ерекшеліктерін қарастырады, дала өмірін өзгертуге, туған халыққа қоршаған әлемді ашуға ұмтылатын жанның керемет екпінімен өткен ғасырлардың адамдарының мінездерін ашады. Автор бұл үдерісті, дала халқының рухани жаңғыруын жазушылар көркем түрде бейнелейтінін атап өтті. 
Кілт сөздер: ертегі, егіншілік, жан, кеіпкер, түбегейлі өзгеріс, ақын, білім.

Аннотация. В статье рассматривается своеобразие «объемности» глубокого раскрытия связи общества и времени. Исследователь анализирует особенности отражения в ряде произведений писателей «исторического горизонта» казахского народа, раскрывает характеры людей прошлого с прекрасными порывами души, которые стремятся изменить жизнь степи, открыть окружающий мир для родного народа. Автор отмечает, что данный процесс, духовное возрождение степного народа, отражен писателями в художественной форме. 
Ключевые слова: повесть, земледелие, душа, герой, коренной перелом, поэт, знание. 

Annotation. The article deals with the peculiarity of “voluminousness” of deep disclosure of the connection between society and time. The researcher considers the peculiarities of reflection in a number of works of writers of “historical horizon” of Kazakh people, reveals the characters of people of the past with beautiful impulses of soul, who strive to change the life of the steppe, to open the surrounding world for the native people. The author notes that this process, the spiritual revival of the steppe people, is reflected by writers in artistic form. 
Keywords: story, farming, soul, hero, radical change, poet, knowledge. 
 

Несмотря на то, что Казахстан к началу ХХ века в течение двух столетий был в составе цивилизованной державы, степняки не переняли у нее навыки земледелия и других ремесел. У руководителей номадов главной целью союза с Россией было не приобщение своего народа к прогрессивной культуре, что, в частности, отмечено великим мыслителем и просветителем казахского народа Абаем Кунанбаевым, а защита земли от иноземных захватчиков. В условиях полной безопасности, обеспеченной северным соседом, казахские вожди в полной убежденности правоты своего дела продолжали междоусобную вражду. «Седобородые отцы народа, не достойные зваться его сынами, проводили драгоценное историческое время во взаимной бумажной драке за пост султана или волостного, или писца, или урядника, или сборщика налогов» [1, с. 14], –подчеркивает деяния невежественных радетелей ­номадов О. О. Сулейменов в страстной ста­тье «Мой Чокан». Также М. О. Ауэзов [2] и И. Есенберлин [3, сс. 103–107] художественно осветили в своих эпопеях подсознательную стихию степных воротил, проявленную в новых обстоятельствах. Становищем казаха оставалась прежняя юрта, занятием – кочевое скотоводство, т. е. казахи продолжали прежнюю жизнь номада. Для существенного изменения психики, как отдельного человека, так и народа в целом, необходимы потрясения. «Воля у народа просыпается во времена великих бедствий, – говорит дед Ершекти из повести «Так ждал я это лето» Роллана Сейсенбаева, – тепло и сытость убаюкивают волю, развращают людей» [4, с. 464]. «Когда люди обрастают жирком, их не поднимешь плетью» [3, с. 155], – таков вывод Котана-жырау Есенберлина. 
Интенсивное разложение патриархально-родовых отношений народа во второй половине ХIХ века привело к сильному его расстройству. Наиболее бедные слои его, отверженные своими соплеменниками, стали заниматься земледелием. Это стало началом коренного перелома в жизни степняков, который отражен в художественной форме в эпопее «Путь Абая» Ауэзова [2]. 
Но он затянулся внутренними причинами, связанными с особенностью характера степняка. Таким образом, в жизни казахского народа произошло мало изменений, они продолжали отставать от ближайшего северного соседа. И вот, спустя более двухсот пятидесяти лет совместного пути казахов с русскими, в последней трети ХХ века, Р. Сейсенбаев художественно отражает этот факт в повести «Честь». «Я стою в степи у высокого заброшенного кургана. <…> Я хочу понять секрет твоей вечной жизни. Земля моя, степь моя! <…> Скажи мне, о чем шепчет твой ковыль и шуршат камыши твоих озер, поведай мне о судьбе моих предков, которые рождались и умирали здесь, в безмолвной степи… Помоги мне, земля моя! Степь моя! Я стою в степи, у заброшенного кургана, надо мной в высоком небе летит реактивный самолет, оставляя в чистой синеве расплывчатый белый след» [4, с. 272].
Фрагмент этот является великолепной картиной, которая перекликается с предупреждениями Абая Кунанбаева и Миржакипа Дулатова. Она свидетельствует, что мир в наши дни стал единым, а населяющие его народы неразрывно связаны друг с другом. Тем не менее, некоторые этносы, находящиеся в составе одного государства, вырвались вперед. Реактивный самолет – символ прогресса. Во второй половине ХХ века казахский народ наблюдает за успехами других этносов на земле своих же предков, а сам не готов к созиданию, хотя наиболее дальновидные, как пишет Кунанбаев, в просвещении видели путь к процветанию:
С детства видел я в науке свет благой,
Но беспечен был и шел тропой другой.
А когда я спохватился, возмужав, –
До науки не дотянешься рукой.
Кто повинен, что остался я ни с чем?
Овладев наукой, был бы не такой! [5, с. 42].
Поэт с горечью сожалеет, что вследствие отсутствия знаний родной народ многое утратил. Потерю степняков подтверждает и Дулатов.
Все же найдите путь, мудрецы,
Для низвержения флага невежества 
[6, с. 66]¹.
В своих произведениях Сейсенбаев отразил судьбу родного, многострадального народа на протяжении нескольких столетий – от седой древности до современности. И она показана им перманентно-драматичной. Для воспроизведения прошлого писатель избрал малые формы повествования – рассказы-легенды, притчи, пластически вкрапленные в произведения о современности. Такое своеобразие творчества автора опирается на традиции казахской литературы. «С момента возникновения казахского романа, – отмечала Евгения Васильевна Лизунова, – писатели ищут оригинальные формы повествования о жизни и создают собственные традиции романа, которые характеризуют его как жанр. Примечательно, что эти сравнительно молодые традиции созвучны тенденциям, имевшим место в романе более древнем, например, армянском. Исследователь армянского романа А. Петросян замечает: «…В каждом современном армянском романе мы найдем лирическое отступление в далекую историю, ссылки на давно минувшие события и взгляд в будущее». Такая своеобразная «объемность», помогающая глубже раскрыть связи общества и времени, характерна и для казахского романа. <…> Открытие «исторического горизонта» современности уже в первых романах… явилось новой традицией прозы» [7, с. 195].
Изображение современности дополняется Сейсенбаевым отступлениями в историю, ассоциациями, сопоставлениями. Таким образом, он историчен в художественном раскрытии современной действительности, стремлением опираться на мировые достижения философской, духовной, научной, этической мысли. 
Сейсенбаев в легенде-повести «Честь» уводит читателей вглубь веков. В ней автор, так же как Ильяс Есенберлин в трилогии «Кочевники», отражает причину бедственного состояния далеких предков – внутренние раздоры. Есенберлин передает данное явление собственными раздумьями, публицистически, а Сейсенбаев – художественно.
В предании Сейсенбаев показывает, что тщеславие, зависть, корысть человека приводят к внутриродовой вражде, гибели лучшей части народа. Писатель в обращении матери юного батыра Кушикбая Айганым к желтой степи передает жестокую картину насилия, невежества, бесчестия в роде уаков, боль и горечь, обиду и отчаяние степняков. «Но муж мой пал гордой смертью, он погиб в бою, он умер, защищая свой народ. А сын мой Кушикбай? Разве рука врага сразила его? Нет, он пал по милости сыновей одного с ним рода, он не мог терпеть унижений, выпавших на его долю… Не мог, не мог, не мог… <…> Уай, желтая степь, но разве мой сын – это то, что нужно тебе и смерти. <…> Молчишь? Может быть, хочешь, чтобы я спросила ответа за то, что случилось, у моего народа? О доблести рода уаков спросила у лучших из его сыновей?» [4, сс. 71–72]. 
Самодурство и честолюбие человека противостоят единению народа, и потому мать Кушикбая разуверилась в нем. В ее словах мы слышим тревогу за судьбу своих сородичей. «…Мудреца, который дает верные советы, они считают ослом, выжившим из ума, на бесстрашного воина, спасающего их, своими же руками набрасывают аркан, певцу, который поет о них, затыкают глотку… Какими словами, чем можно пронять их зачерствевшие души и каким кнутом можно привести их в чувство, их погасший разум? Уай, желтая степь, неужели твой народ, род уаков, самый несчастный в Сарыарке? Неужели он познает мудрость своих мудрецов, доблесть своих батыров, мелодию своих музыкантов лишь тогда, когда разбредется по белу свету, либо вовсе исчезнет с лица земли? Неужели так нам суждено? Неужели память нашего народа короче овечьего хвоста?» [4, с. 72].
Царство беззакония и беспредела прошлого раскрыто еще Дулатовым:
В то время враждовали 
друг с другом наши казахи,
Извне также были враги.
Сильные, сокрушая слабых, 
До большого бедствия довели.
В злодействе превосходя друг друга,
Путь несчастьям открыли [6, с. 19]¹.
Сейсенбаев в сомнениях Айганым передает ее беспокойство за судьбу своих сородичей. Дулатов в начале ХХ века ярко отразил, что прошли столетия, весь мир стал иным, а степняки остались такими же, как и в древние времена:
Жизнь течет, как драка стаи собак,
Да не могут победить друг друга.
...............................................................
Начнет кто-нибудь полезное дело,
Не могут поддержать друг друга.
От беды откупившись, еще больше зла навлекли,
Да не могут принять добра. 
Вспыхнуший между ними пожар 
Не могут потушить 
и воды всемирного потопа.
Стремясь уничтожить друг друга,
Не могут прийти к примирению.
Не находясь в благости и согласии,
Не могут выправить свое положение.
Если один превзойдет другого, 
Не могут принять друг друга
 с почтением [6, с. 69]¹.
Бокеев («Сказание о матери Айпаре» диптиха «Великая степь») [8] и Сейсенбаев (легенда-повесть «Честь») создали образ многострадальной, терпеливой, но гордой казахской женщины средневековья – Айпары и Айганым, стойко переносящих тяготы и лишения своего времени. Обе матери, несмотря на невзгоды, сумели воспитать смелых, сильных духом сыновей, готовых на все ради народа. Женщины мужественны, с сильной волей, они в критический период для своего рода, приняв решение самостоятельно, сумели сплотить его и увести из родных мест, чтобы спасти от разорения, разгрома, позора (первая – от внешнего врага, вторая – от внутренних раздоров).
Действия Айганым, матери батыра Кушикбая, верны: для ее племени необходимо было время для передышки. Она подавлена смертью единственного безвинного сына – юного, надежды и опоры рода, – со всеми людьми она исстрадалась от разобщенности. Потому решила Айганым спасти соплеменников от произвола злых руководителей своего же рода, уаков, на чужбине, вдали от порочных соотечественников. Главной причиной такого действия матери Кушикбая было то, что степь большая: «Найдется на земле уголок и для нашего аула в сто пик», – так мотивирует она свой поступок.
Героиня Сейсенбаева напоминает нам Олениху-мать Чингиза Айтматова [9], которая наивно предполагала, что вырастит двух сирот, оградив их с детства от зла, корысти, порока тщеславных людей, окружив их любовью, милосердием, чистыми, гуманными деяниями. Однако потомки же этих сирот растоптали лучшие чувства человека, заложенные Оленихой-матерью в своих воспитанниках. Таким образом, киргизский классик показывает, что в разумном существе от природы заложены противоречивые черты характера. И казахский писатель именно на это акцентирует внимание читателя и подчеркивает, что действия Айганым обречены, что проблему кочевника надо решать иными путями. 
Айганым – дитя своего времени, кругозор ее ограничен его рамками, ей неведомы цивилизованные способы преобразования жизни, кроме как перемена места стоянки, то есть в ее характере сконцентрировано примитивное сознание номада. Не вина ее, а беда всех степняков. Она руководствуется лишь природными инстинктами. Кочевник ведет себя как две большие птицы (без названия) Бориса Пильняка в повести «Большая жизнь» [10]. Номаду неведомо, что человек должен действовать по-особенному, разумно. Айганым, как Олениха-мать Айтматова, только лишь подальше увела свой род от неправедных соплеменников. Затем жизнь ее аула пойдет по прежнему руслу. 
Для изменения психологии степняка не было внешних факторов, хотя и были внутренние потребности, раскрытые Бокеевым в размышлениях Айпары и словах Олжая. Кочевника окружала та же первозданная природа, необъятные просторы, пастбища с сочными травами, как и сотни лет назад. Они оставались для него и защитницей, и кормилицей. Потому-то Айганым уводит своих сородичей в степь. Во-вторых, незыблемость, многовековая статичность жизни степняка связаны с отсутствием тесной связи с цивилизованным миром, потому неведомы кочевнику иные – разумные и прогрессивные – пути развития общества, экономики. По этим причинам в разноликом, быстро меняющемся мире обречен родной народ писателей, хотя всегда были в его среде такие, как Олжай и Кушикбай, мыслящие по-новому. 
Мы не вправе обвинять Айганым в ее незнании. Писатель выделяет ценную черту ее характера. Главное – прекрасные порывы ее души, желание изменить закосневший мир стяжателей. Она во имя будущего не смирилась с произволом сильных сородичей, самоуничтожением народа. Для широкой души не хватает знаний, без которых невозможно возрождение народа, преодоление затмения сознания. Благотворное взаимовлияние сил, способствующих прогрессу, ярко выражено средневековым персидским поэтом Насиром Хосровым:
Но у души есть крылья – разум. 
Крылата разумом душа,
Взлетит из пропасти глубокой, 
освобожденьем дыша [11, с. 76].
Поэт верит в силу и красоту разума и души. Таким образом, светлая, чистая мать Кушикбая является надеждой народа. 
В повести-легенде Сейсенбаева основной конфликт происходит между двумя батырами – Тобетом и Кушикбаем. Автор не зря избрал главными действующими лицами богатырей. Есенберлин в трилогии «Кочевники» отмечает важное место их в обществе. «С незапамятных времен родовые бии и батыры были всевластными хозяевами в степи. Они решали, куда перекочевать роду по весне или где зимовать, вершили суд и расправу. Они же организовывали сопротивление многочисленным угонщикам скота из соседних племен и родов. При случае приходили они на помощь кочующему рядом соседу» [3, сс. 228–229]. 
Мастер слова в трилогии вывел образ некоторых из них, которым подчинялись войска. Слово батыра – закон для воина. До наших времен у казаха одно упоминание слова «батыр» вызывает чувство любви, почтения к нему. Испокон веков степняк гордился им. Богатыри – не мифические, а реальные лица. История сохранила немало их имен, которые не единожды спасали свой народ от разгрома, полного уничтожения. Но среди них тоже встречались разные характеры, например, честный, добросовестный и справедливый Саян, корыстный, жестокий и коварный Кобланды Есенберлина. Большинство батыров служили, не прося наград и почестей, ставя интересы народа выше своих, как Кияк и Туяк Есенберлина. Другие не упускали свой шанс и использовали их для личных целей, притесняли слабых: 
Население другого племени 
вырезали батыры,
Долю святых людей 
отбирали батыры [6, с. 19], –
так подчеркивает Дулатов неблаговидную роль корыстных защитников.
Сейсенбаев акцентирует внимание читателя на действиях богатырей. Образами Тобета (главного батыра) и Кушикбая (молодого богатыря) автор показал две силы, играющие видную роль в жизни общества. Писатель придает самим именам героев большое значение. Они связаны с кличками собак. «Тобет» переводится на русский язык как «кобель», первая часть имени «Кушик-бай» означает «щенок». Казах никогда не назовет своего младенца «Тобетом», а «Кушикбай» – распространенное имя. Называют так малыша, во-первых, чтобы не сглазили, во-вторых, из-за любви к нему. Маленькое, ласковое, доверчивое и беспомощное животное напоминает ребенка, и отношение взрослого к нему нежное, теплое, доброе.
Таким образом, имя Тобет у Сейсенбаева ироническое, оно сразу же вызывает у читателя к нему негативное отношение. Этот персонаж символизирует силу зла, тьмы, деспотизма, а Кушикбай – открытость, добродетель, чистоту, любовь.
Писатель противопоставил двух батыров, храбрых защитников народа. Не раз главный батыр уаков Тобет со своими воинами одерживал победу над врагом, не раз он возвращал угнанные джунгарами табуны лошадей. Сейсенбаев в образе Тобета раскрывает противоречия богатырей. Предводитель батыров спутал свою личную обиду с честью народа, ослеплен местью джунгарам за зверски убитого ими брата Естыбека. Тобет может без колебания отдать приказ спалить аул соперника, порубить мирных жителей, обесчестить женщину.
Главный батыр уаков насаждает нечто животное, насилие, страх, проповедует жить инстинктами. «Нет силы унять голос крови, как нет силы, которая может усмирить народ, который с ранней зари точит свой кинжал, – размышлял Тобет. – И нет в этой жизни ничего вернее и надежнее стрелы, копья и острия кинжала» [4, с. 142]. «Пока я жив, я сам пролью кровь за пролитую кровь моего брата. Это мое слово и мое право. И не проси больше за этих джунгарских собак» [4, с. 142]. Таким образом, деспотичный характер предводителя, батыра, множит бедствия, кровопролитие, страх между казахами и джунгарами. Для него непонятны и неприемлемы такие понятия, как добродетель, мудрость жизни. «А Кушикбай рассуждает точно так же, как и те «умники», которые, выдавая себя за великих, с утра до ночи бренчат на домбрах или с важным видом изрекают глупости. Нет уж! Как было, так и будет! Голову – за голову, и кровь – за кровь, так завещали нам предки» [4, с. 142].
Невежественная власть и дерзкая сила не прислушиваются к голосу разума. Слова Тобета напоминают размышления хана Абулхаира у Есенберлина. «Что-то другое пытались утверждать столетний Асанкайгы, старый Котан-жырау, а за ними и маленький Казтуган-жырау. Какая-то непонятная мудрость была у них. Выходило, что человек должен вести себя по-особенному, иначе, чем орлы и волки. Как будто не одна и та же природа у зверя и человека. <…> Извечные аргинские умники мутят чистую воду – всякие жырау, музыканты, певцы, книжные мудрецы. Они всегда выступают против властителей, такие люди, и не случайно его великий предок (Чингисхан) в первую голову охотился на них в захваченных странах. Под самый корень надо уничтожать это ядовитое семя!» [3, с. 70]. 
Есенберлин раздумьями Абулхаира отражает, что народ не приемлет зло, насилие. Народ утверждает гуманизм. Это подчеркивается писателем в словах хана Абулхаира: «Но почему импрам – безликая степная толпа – с таким восторгом принимает их ложную мудрость? Может быть, правы они и есть сила в их мудрости?» [3, с. 71].
В легенде-повести «Честь» Сейсенбаев размышлениями пленницы-джунгарки Назгуль показывает, что для доброго и вечного нет границ. «Музыке не нужен язык. Музыке ничего не нужно для того, чтобы жить, и она понятна каждому, у кого есть душа и сердце» [4, с. 135]. Светлое одинаково воспринимается людьми разных народов. Так «нежной и чистой, как первый луч солнца» мелодией своего народа пленный кюйши-джунгар (музыкант) заворожил как своих сородичей: «Заслышав мелодию родимых мест, пленники, стоявшие на коленях, стали поднимать головы. Они радовались тому, что среди них оказался знаменитый джунгарский музыкант Бийши. Музыка вселила в них бодрость, и выражение достоинства вдруг появилось на их униженных, измученных лицах» [4, с. 135], – так и злых воинов врага: «И зазвучали, зазвучали средь сонной тишины чарующие звуки сырная (свирели). Уставшие от походов, измученные многочасовой верховой ездой, воины расслабились, задумались, притихли. Эта печальная, эта нежная, эта сладкая мелодия не улетала вверх, как дым от костра в безветренную ночь, а стелилась по земле, проникая во все углы сонной, безмолвной степи. <…> Все, замерев, глядели на музыканта и слушали его волшебную музыку. Джигит, который должен был посматривать за пленниками, склонил голову на плечо соседа и закрыл глаза. Казалось, если бы сейчас остальные пленные джунгары встали и ушли, никто и не заметил бы их исчезновения» [4, с. 135].
Размышления писателя о чудесной, благодетельной силе музыки полны глубоким лиризмом повествования. Автор показывает, что кюйши (музыкант, композитор) вложил в мелодию всю исстрадавшуюся душу, через музыку передает чаяния и надежды народа, его веру в силу разума и искусства. У читателя невольно зазвучат в его ушах самые лучшие, любимые песни своего народа, и проникнется он любовью к древнему джунгарскому музыканту и его музыке, который своей простой свирелью колдует душами слушателей – сородичей и врагов.
Через чувства и мысли юных красавицы-пленницы Назгуль и батыра уаков Кушикбая автор передает волнение, душевные переживания народа, многих невольных слушателей кюя (музыки). «Девушка-джунгарка была счастлива. Ее удивляла сила музыки, и она гордилась тем, что родная мелодия так действует на этих казахов, которым и небеса не страшны. <…> Ведь недаром говорят, – думала она, – что народ славен не только своими богатырями и мудрецами, но и своей музыкой. И сейчас, в решающий момент, когда речь идет о жизни и смерти, вместо сабли батыра, вместо слов мудрого достаточно вот этого простого кюя (мелодии)» [4, с. 135]. 
Музыка обладает той же силой, что и оружие, но не устрашающей, губящей, а созидающей, добродетельной. «Но этот звук сырная, вобравший в себя и запах полыни, и мерцание звезд, и звуки ночного джайляу, – ведь этот звук способен поднять джигита даже из мертвых. Поднимет, зачарует и тот пожертвует всем ради такой музыки…» [66, с. 136]. «Но девушка не замечала его алчного взгляда (Тобета – У. А.). Она в который раз изумлялась тому, что, позабыв обо всем на свете, позабыв горечь унижения и страх бесчестия, слушает музыку, с детства знакомую, но только здесь, в неволе, по-настоящему понятую» [4, с. 135].
Влияние чарующей мелодии настолько велико, что перед глазами у исстрадавшейся пленницы встала прекрасная картина родного края, ей вспомнились беседы взрослых, сурово осуждавших дела своих же батыров. «Не берет мир наши народы! – сокрушался ее отец. – Вон, говорят, Анархой вновь собирает войско против казахов. Что мы не можем поделить? Чему мы всегда завидуем? Оба наши народы гибнут от раздора. <…> Что делается, что происходит на этом свете? Батыры ищут счастья в налетах и кровавой резне. Мужчины погрязли в безумных мечтах о том, чтобы увеличить свои табуны. И какой толк в том, что женщины обоих наших народов наперегонки рожают детей, если все они гибнут в пожарищах и набегах? И что за упрямый нрав у жизни – счастье она дает по крупицам, на пересчет, а горя и слез отваливает полной мерой» [4, с. 136]. 
Как показывает Сейсенбаев, старый джунгар, отец пленницы Назгуль, пришел к выводу, что действия человека алогичны. Они несут только разрушения. Чтобы предотвратить их, писатель призывает к великодушию, страдать самим, чем притеснять других, только тогда можно ожидать такого поступка от соперника: «И не лучше ли нам переехать вглубь такыра, чем пропадать здесь от набегов и насилия» [4, с. 136].
Сейсенбаев показывает, что отец Назгуль обеспокоен судьбой не только своего народа, но и всего мира. Обвиняет он не других, не лагерь противника, а своих же сородичей. Старый джунгар видит спасение человечества не в победе над врагами, а в добрых отношениях с соседями. Его слова перекликаются с раздумьями матери Кушикбая. Таким образом, писатель передает, что надежды и чаяния людей соперничающих, враждующих сторон одни и те же. Пленница-джунгарка, ненавидевшая и презиравшая врагов: «злой черный казах с мышиными глазами» [4, с. 142], считавшая только их неправедными, под влиянием родного кюя впервые подвергла сомнению свои убеждения, и у ней появилась надежда, что мир может измениться. «Но, может быть и у казахов есть такой же человек, и тогда настанет конец нашей вражде? Может, и там, и у них, у врагов, есть такая же музыка?» [4, с. 136].
Писатель также показывает тонкие движения души Кушикбая. И молодой батыр был зачарован кюем джунгара. Он говорил ему о народе, страдающем от войн, «то тяжело вздыхал, как усталый мужчина, то плакал, как девушка, то рыдал, как мать, распустившая седые волосы и горюющая о своем убитом сыне. Топот копыт, скрежет металла, свист летящих стрел – все было в этом кюе» [4, сс. 136–137]. Под влиянием музыки молодой казахский батыр впервые не испытал знакомой радости от победы над главным батыром джунгаров Анархоем. Так же как и Назгуль, кюй Бийши напомнил Кушикбаю о его детстве, о его благородном друге-музыканте Арыстане.
Таким образом, мелодия пала на благотворную почву. Она принесла свои плоды. Батыр, который не имеет права на жалость, поступает милосердно. Кушикбай не смирился с произволом главного батыра своего рода. Он смело вступился за безвинных пленных – джунгарских табунщиков и юную красавицу Назгуль, с которыми Тобет хотел зверски расправиться. Кушикбай в честном поединке победил его и стал главным батыром рода уак. Новый молодой предводитель войска освободил пленных и распорядился, чтобы их сопровождали его воины, так как опасался непредвиденных действий обиженного Тобета.
Сейсенбаев раздумьями двух молодых людей, батыра и пленницы, показывает скрываемые ими взаимные чувства. Джунгарка, не расположенная к казахам, стала питать к ним доверие: «Кушикбай легко поднял девушку и посадил на коня. Лучистые темные глаза ее смеялись, на лице была написана откровенная радость. Она была действительно очень хороша собой» [4, с. 143], «А девушка подумала: «Какие сильные руки у этого джигита. Какой он добрый, какой красивый, какой он храбрый!» [98, с. 143]. Для Назгуль навсегда исчезла ненависть к недобрым соседям, «больше нет в ее сердце злобы к народу казахов» [4, с. 144] и всей душой полюбила одного из них: «Прощай, Кушикбай, прощай, казахский батыр, не рожденный джунгаром. Я не забуду тебя. И узнаешь ли ты когда-нибудь, что еще одна женщина на земле, кроме твоей матери, будет носить твое имя в своем сердце до самой смерти? Прощай! Прощай! Прощай!» [4, с. 144].
У Кушикбая было тяжело на сердце после отъезда красавицы. «А ведь и ему, и ему так хотелось догнать ее, посадить к себе в седло и вернуться с ней в родной аул, сделав красавицу-джунгарку своей женой. И ему, и ему не хотелось расставаться, не хотелось терять свою любовь, едва ­обретя ее» [4, с. 144]. Дорогу к любви открыли музыка, милосердие, доброе дело.
Новый главный батыр уаков, вопреки атмосфере ненависти к врагу во время взаимного грабежа между казахскими и джунгарскими племенами, поступает великодушно: бескорыстно отпустив пленников, первым совершил благородный шаг. Сейсенбаеву важно показать, что поступок может изменить окружающих. Кушикбай завещает мир между вечно противоборствующими народами «во любови взаимной его и пленницы» Назгуль. Молодой предводитель войска в своих действиях руководствуется разумом. Он призывает людей к добру, жить в мире с соседями, думать сильным мира сего о благополучии народа, содействовать нравственному совершенствованию человека. Примирение и прощение проповедуется молодым батыром, когда по просьбе совета старейшин своего рода не убивает старого и подлого Тобета, занимавшегося разбоем в своем же роде, который таким образом втихомолку мстил победителю, Кушикбаю.

г. ШЫМКЕНТ