ВРЕМЕН СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ

0
95

Мурат Ауэзов,
культуролог

ХОЖДЕНИЯ К КОЛОДЦАМ ВРЕМЕН

Во всем подслушать жизнь стремясь,
Спешат явленья обездушить,
Забыв, что если в них нарушить
Одушевляющую связь,
То больше нечего и слушать

Гете «Фауст» (перевод Б. Пастернака)

НАШ ОПЫТ

Перед казахской литературой исторического жанра в связи с ее погружением в глубины веков открывались горизонты, о которых любая среда, решающая задачи историко-культурной преемственности, может только мечтать. Более двух с половиной тысяч лет прошло с тех пор, как действия сакских вождей Партатуа и Мадия возвестили о выходе на мировую арену новой активной силы – конных кочевников. Начиная с этого времени, история протоказахских племен и собственно казахская прослеживаются в письменных источниках, и ничто, казалось бы, не могло помешать литературе осуществить поставленную перед собой задачу – создать художественную историю народа. На деле этого не произошло.
Неиспользованными остались возможности, которые открывают перед художественным сознанием события середины первого тысячелетия до новой эры, или так называемой «осевой эпохи». Повесть Б. Джандарбекова и рассказ Бахытжана Момышулы – слишком скромная дань времени, в атмосфере которого формировались мировые религии, зарождалась философия, возникали межэтнические контакты, на многие века вперед предопределившие характер и содержание духовных исканий в странах Старого света. Ни один из казахских писателей не проявил серьезного интереса к буддизму, религиозно-философской системе, имеющей наибольшее число последователей и представляющей важную политическую силу в современном мире. Между тем один из важнейших этапов в становлении буддизма имеет прямое отношение к истории тюркских кочевых племен. Известны две разновидности буддизма: более ранняя форма его – хинаяна, распространенная в настоящее время в Индокитае и на Шри-Ланке, и махаяна, нашедшая сторонников в Китае, Монголии, Корее, Японии и Тибете. Путь махаяны (или «большой колесницы») в страны своих приверженцев пролегал через Среднюю Азию, ставшую в эпоху процветания Кушанской империи (II – I вв. до н. э. – I – II вв. н. э.), по словам Б. Г. Гафурова, «ядром, откуда буддийская культура распространилась далеко на Восток»2. История Кушанской империи, созданной кочевниками, изучена еще недостаточно. Ученые не пришли к единому мнению в вопросах хронологии государства, не установлено точно, кто, какой народ был его создателем, хотя, как свидетельствует Б. Г. Гафуров, «последние данные настойчиво указывают на народы, жившие в северных районах Средней Азии и объединившиеся с племенами юечжей, усуней и саков – скифов среднеазиатского происхождения». Духовное содержание культуры кушанской эпохи – учение Будды, трансформированное в соответствии с миропредставлением кочевых племен, вошедших в состав империи. И именно в этом качестве буддизм расширял сферы своего влияния в восточном направлении.
Авторы исторических произведений облюбовали первую половину XVIII века – времена джунгаро-казахской войны. Ильяс Есенберлин, Тахави Ахтанов, Ануар Алимжанов, Абиш Кекилбаев, Софы Сматаев и ряд других посвятили свои произведения описанию героической борьбы казахского народа в один из критических моментов его истории. Отдавая должное патриотическому пафосу и желанию писателей увековечить в памяти потомков славные страницы прошлого, приходится констатировать, что такое сосредоточение творческих сил на одном из плацдармов национальной истории не привело к удовлетворительному раскрытию темы. Реальность исторической ситуации заключалась в том, что к началу XVIII века в связи с ростом военно-политической мощи русского государства на севере и усилением маньчжурского Китая на юге вся Степь, впервые за всю свою историю оказалась в кольце противостоящих сил. Казахи и джунгары, соседние народы с различиями в языке и вере, но с идентичным (кочевым) типом хозяйствования и сходным образом жизни, стали объектами экспансии, противостоять которой не имели сил. Попытки сохранить контроль над остающимися пастбищами привели к войне друг с другом. Единственно возможным исходом такой войны было полное истребление одной из сторон. Джунгары сошли с исторической сцены, но остались в обыденном сознании казахов как образ-символ врага. Казахские писатели, рассказывая о героизме предков, берут этот символ в чистом виде, относя на счет джунгар все враждебное и недоброе. Исключением, разрушающим вековой стереотип, явилась трактовка Р. Сейсенбаевым в рассказе «Честь» образов пленных джунгар – прекрасной танцовщицы и превосходного музыканта, сохранивших мужество и гордость среди опьяненной слепой жаждой расправы толпы казахских воинов. Здесь верно найден интонационный ключ: общий трагический фон джунгаро-казахских отношений менее всего располагает к героико-оптимистической его интерпретации.
В романе А. Кекилбаева «Созвездие Плеяды»3 джунгары предстают народом, хорошо казахам известным. Об этом свидетельствует, в частности, подробно выписанный ритуал примирения, имеющий давние исторические корни. Абулхаир, герой романа, прекрасно осведомлен не только о численности, оснащенности сил противника оружием, но и о состоянии его воинского духа. Единоначалие, дисциплина, подчинение образа жизни интересам военных действий («для джунгара на первом месте командир, затем – оружие, и только потом – жена и дети») – обо всем этом знает Абулхаир и не находит покоя, сравнивая джунгар с казахами, растерявшими былые единство и боеспособность. Пристально, крупным планом рассмотрены джунгары. Наступает момент, когда кажется, что у писателя уже и нет другого выхода, как сказать о них полную правду, дать читателю понять, что это гонимый обстоятельствами народ, ввергнутый в братоубийственную войну с теми, с кем связывали его, возможно, и не всегда добрососедские, но и не вековечно враждебные отношения. Ведь были и взаимное сватовство, и примирения, и соответствующие им ритуалы. Но нет, автор находит другое решение, вкладывает в головы джунгарских вождей мечту о мировом господстве и мысль, что главным препятствием на пути к этой цели являются воинственные казахи. Произошла подмена исторической драмы фарсом – только ли в сознании Абулхаира? Во всяком случае, в романе нет авторского «снятия» этой мотивации действий джунгарских войск. Одной из причин, ведущих к упрощенной трактовке джунгаро-казахских отношений, является то, что авторы исторических романов рассматривают события XVIII века без учета их вписанности в общую историческую судьбу кочевых народов. В противном случае, из поля их зрения не выпадала бы, к примеру, такая стародавняя проблема, как «степь и Китай», а джунгары, столетиями в составе различных объединений противостоявшие Китаю, не воспринимались бы как просто внешняя враждебная сила.
Еще в III веке до н. э. на территории современной Внутренней и Внешней Монголии, Джунгарии и Южной Сибири сложилась кочевая держава Хунну, население которой, по словам Л. Н. Гумилева, «считалось китайцами «варварским», чужим как по происхождению, так и по образу жизни, а в политическом отношении враждебным, к чему были весьма веские основания»4. Войны и мирные контакты хуннов, или гуннов, с Китаем являются прологом исторического сюжета о взаимоотношениях кочевников с могущественным южным соседом. Трагическая участь джунгар в XVIII веке стала его развязкой. Может ли писатель, стремящийся разобраться в этом ответственнейшем для истории казахского народа периоде, не видеть его предысторию? Не единичные факты говорят о том, что в казахской романистике такое возможно: событие вычленяется из его контекста, отчего теряет сопротивляемость субъективизму авторских интерпретаций, становится удобной формой для загрузки смыслами псевдопатриотического толка.
Хунны оставили глубокий след в истории. В Европе с ними связана память о «Великом переселении народов». Они явились непосредственной причиной падения трех из четырех мировых империй древности: Ханьской, Кушанской и Западной Римской5. Сведения, дающие некоторое представление о характере внутренней жизни хуннской орды, сохранились в записях Приска – секретаря посла Восточной Римской империи Максимина при дворе Атиллы. В изложении Н. П. Толля они выглядят следующим образом: «При дворе Приск встретил своего соплеменника, греческого купца, попавшего в плен к гуннам… Приск был поражен, узнав, что пленный грек очень доволен своей судьбой и предпочитает свою гуннскую службу прежней жизни римского гражданина. Грек расхваливал гуннские порядки, указывая на полную личную свободу, безопасность и обеспеченность жизни в орде, в то время как в римском городе он или подвергался постоянной опасности от набегов и вторжений варваров, или же страдал от непосильных и несправедливых налогов, от корыстолюбивых и продажных римских чиновников и пристрастно-подкупного суда. Приск защищал, хотя и слабо, культурные идеалы и принципы законов Римской империи, но не мог ничего противопоставить жизненным фактам и реальной действительности, на которые указывал пленный грек»6. История взаимоотношений хуннов с Китаем, их бесчисленные войны, шедшие с переменным успехом и имевшие глубочайшие последствия для обеих сторон, подробно прослежены и осмыслены в работах Л. Н. Гумилева. В его же трудах и в исследованиях других авторов приведены многочисленные факты культурного взаимодействия двух народов. В период контактов с хуннами в Китай проникают такие изобретения кочевников, как стремена, изогнутая сабля, усовершенствованный длинный составной лук, «метавший стрелы на расстояние до 700 м», двенадцатилетний цикл летосчисления, так называемый «звериный стиль», вошедший в китайскую орнаментику в сочетании с традиционным геометрическим, и многое другое. «Вместе с военными обычаями, костюмом и оружием, – пишет Н. П. Толль, – мода на все кочевническое, по-видимому, так же, как позже в Риме, в Сасанидской Персии и в Византии, охватывала часть населения Китая. Это стремление подражать гуннам оставило на искусстве Танской династии глубочайший след»7.
В эпоху Тюркского каганата контакты кочевой Степи с Китаем обрели еще больший размах, что в самом Срединном царстве вызывало двойственную реакцию. Если великий танский поэт Бо Цзюйи, выражая настроения определенной части китайского общества, пишет знаменитые стихи, воспевающие жилище кочевников – юрту («Лишь стало бы тело чуть-чуть здоровей, // и встречусь я осенью с юртой моей»), и т. д., то Хань Юй, имя которого стоит первым в списке «восьми великих людей времен Тан и Сун», со всей серьезностью и встревоженностью просветителя взывает к патриотическим чувствам современников: «Конфуций создал «Чуньцю», когда князья соблюдали правила отношений с варварами, они относились к ним как к варварам; когда варвары вступали в Срединное государство, они относились к нему как к Срединному государству. В «Луньюе» сказано: «Если у варваров есть государь, положение у них все равно хуже, чем в Срединном государстве, если бы даже и не было государя». В «Шицзине» сказано: «Варварам Севера дав надлежащий отпор, цзинские орды и Шу остановим». А теперь у нас поднимают законы варваров, ставят их выше законов наших древних царей! Что же? Разве не произойдет, что через какое-то время мы, увлекая друг друга, все станем варварами?»8 В словах Хань Юя нашли отражение антитюркские настроения, ставшие, по мнению Л. Н. Гумилева, «доминирующей внешнеполитической тенденцией в Танском Китае»9. Тюрки каганата в течение трех столетий активно противостояли этой тенденции и, в конечном счете, на многие века лишили китайцев надежды добиться гегемонии в Степи.

***
События этого времени – один из компонентов сюжета, финальную часть которого так дружно и неустанно расписывают казахские писатели, в полном противоречии с законами познания не утруждающие себя попытками разобраться, что же было с интересующим их явлением прежде. Казахская историческая проза оставляет, по существу, нетронутыми целые пласты этнической истории народа. Скифы, сарматы, гунны, древние тюрки, города караханидской эпохи – пятнадцать с лишним столетий истории, зафиксированной в источниках, специальных исследованиях и постоянно уточняемой новейшими открытиями в области гуманитарных наук, выпали из поля зрения литературы. Не привлекла серьезного внимания писателей и насыщенная событиями, имевшими очевидное влияние на собственно казахскую историю, эпоха монгольского нашествия. Роман Д. Досжанова «Шелковый путь»10 не может компенсировать отсутствие художественно разработанной оценки этого времени с точки зрения народа, бывшего не только объектом монгольской экспансии, но – в силу исторических обстоятельств – и ее субъектом. Взгляд на монголов с крепостной стены средневекового города – не тот угол зрения, который мог бы помочь казахскому писателю в его попытках увидеть реальность истории. Подобная позиция способна привести лишь к очередной версии традиционных повествований о звериной жестокости завоевателей, мужестве и благородстве защитников Родины, что, собственно, и произошло в романе Д. Досжанова.
В «Шелковом пути» автор в целом придерживается известной канвы событий, приведших к гибели Отрара, цветущего города и ключевой крепости в системе пограничных форпостов на восточных рубежах Хорезма. В 1218 году наместник хорезмшаха в Отраре Гайир-хан Иналчук (в романе – Иланчик Кадырхан), в недавнем прошлом глава независимых кипчаков, известный под именем Алп-Дерек, уничтожает присланный Чингисханом торговый караван, основанием для чего послужили полученные им доказательства разведческой деятельности купцов. Гибель 450 человек, входивших в состав каравана, послужила поводом для начала захватнических походов монгольских войск в западном направлении.
Осенью 1219 года началась осада Отрара, длившаяся пять с лишним месяцев. Предательство «личного хаджиба» хорезмшаха Мухаммеда Карачи-хана, уведшего свою 10-тысячную конницу, позволило монголам ворваться в город. Обороняющиеся укрылись в цитадели и еще в течение месяца оказывали упорное сопротивление, но судьба Отрара была уже предрешена. Сравнивая длительность его обороны с фактами гораздо более скоротечной и менее героической защиты Бухары, Ургенча и Самарканда, исследователи указывают на личное мужество Гайир-хана и этническую однородность военного гарнизона и населения Отрара, принадлежность их одному народу, «отстаивавшему, в конечном счете, свои общие интересы»11.
В других городах Хорезма, население которых состояло из ираноязычных и тюркоязычных племен и народностей, внутренние этнические конфликты, несмотря на общую опасность, надвигавшуюся с востока, принимали порой самые острые формы, благоприятствуя завоевательным целям передовых отрядов Чингисхана.
Роман Д. Досжанова, основанный на этой фабуле, безусловно, сыграл свою положительную роль в общем процессе углубления исторического самосознания современного казахского читателя. Его сочный и красочный стиль, умение в деталях, с большой достоверностью выписывать хорошо ему знакомые сценки и реалии кочевой жизни, глубоко живущая в нем память о самом воздухе, знойном небе, глиняных дувалах старинных южно-казахстанских городков – все это в сочетании с добротной проработкой специальной литературы, позволило ему написать книгу, которая хорошо читается и в целом неплохо выполняет свою общепросветительскую функцию. Встречаются у него и отклонения от установившихся исторических данных, но носят они вполне умеренный характер. Гайир-хан (Кадырхан), лишь незадолго до «отрарской катастрофы» назначенный, по существу, комендантом крепости, а до того проводивший жизнь в походах и сражениях, представлен в романе «всесильным правителем», находящимся, правда, в туманно обозначенной автором «политической зависимости» от Хорезма. По Д. Досжанову, это глубоко образованный человек, живой носитель знаний, хранящихся в книгах знаменитой Отрарской библиотеки, просветитель и великий воин, едва ли не воплощение мечты Фараби о «добродетельном правителе». Имя Фараби часто встречается на страницах романа, в отдельных случаях – в абсурдном контексте. Очевидец отрарских событий, старец-астролог Габбас Жаухари, обласканный вниманием Кадырхана, вспоминает «о своем великом наставнике Абу-Насре Мухаммеде Аль-Фараби». Связывая жизнью одного человека девятый и тринадцатый века, писатель, конечно, проявляет большую творческую смелость. Но это его качество пошло бы на пользу всем нам, его читателям, в неизмеримо большей мере, найди оно применение в суверенном, гражданственно осмысленном анализе первой трети тринадцатого века.
Л. Н. Гумилев приводит данные об этом периоде: «В Монголии в начале XIII в. жило около 700 тыс. человек, раздробленных на племена. В Китае, Северном и Южном – 80 млн.; в Хорезмийском султанате – около 20 млн.; в Восточной Европе – приблизительно 8 млн. Если при таких соотношениях монголы одерживали победы, то ясно, что сопротивление было исключительно слабым. Действительно, XIII век – это кризис феодализма во всем мире»12. Романист, оснащенный опытом реализма и стимулируемый чаяниями современников всерьез разобраться в собственной предыстории, должен был бы учесть общий исторический фон, на котором разыгралась отрарская трагедия. Но мир его тесен и статичен. Полные занимательности и живых наблюдений картинки степной жизни откровенно этнографичны. Это своего рода «вещи в себе», которые можно поместить в любую эпоху конно-кочевого быта – от скифов до казахского аула кануна коллективизации. Святой прорицатель Жаланаш, его конкурентка «зоркоглазая», славный едок Омар, линия которого, правда, несколько углублена (неожиданно он выступает в роли предателя, ведущего злополучный караван в родные земли), – все эти конкретные образы даны без какой-либо убедительной привязки к страстям наступающего лихолетья.
Время не сгущено, не сконцентрировано в романе, и потому провисают, не находя опоры в конкретном деле, необходимом именно для той ситуации, мудрецы типа Габбаса и храбрые батыры, как Кипчакбай и Огул-Барс. Они являют собой функции ума и доблести, но ум не понимает времени, а меткие стрелы батыров сотрясают воздух. Что происходило в недрах двадцатимиллионного Хорезмийского султаната, от которого отнюдь не условно зависел Отрар? В близлежащих землях, не говоря уже о «всем мире»? Кем был Чингис-хан? Почему, наконец, кругом – «слабость сопротивления», а Отрар – героичен? К сожалению, писатель оставил без внимания подобного рода вопросы, удовлетворившись созданием галереи образов, вполне самостоятельных. Настолько самостоятельных, что в них и не ощутишь взаимной дополнительности, жесткой необходимости персонажей друг в друге, как это непременно случилось бы, если бы автор объединил их общим делом, складывающимся как результат их смятения, отступничества и подвига. Вот как выглядит одна из сверхробких попыток Д. Досжанова выйти за пределы отрарского оазиса. Батыр Ошакбай, образ которого несет в романе особую нагрузку как человека, побывавшего в ставке Чингисхана, будучи пленен, попадает в «страну уйгуров». Его о ней впечатления: «Живут они просто, неприхотливо, одеваются небогато. Любимое занятие мужчин – укрощать строптивых лошадей, у женщин – красить себе лица. Питаются здешние уйгуры главным образом кониной, пьют кумыс. Жилища у них не белые кошменные юрты, как у кипчаков, а бесхитростные конусообразные лачуги. Ставят длинные жерди, связывают верхушки и накрывают снаружи войлоком. Табунам их нет числа». И это все, что мы узнаем о народе, сыгравшем памятную роль в истории Тюркского каганата, поставившем в союзе с кочевыми племенами предел северной экспансии Китая, к тринадцатому веку бывшем уже полноправным наследником и продолжателем традиций письменной культуры времен Махмуда Кашгари и Юсуфа Баласагуни, о народе высокой образованности, что было учтено монгольской администрацией, привлекавшей побежденных уйгур к управлению огромной канцелярией империи.
Значительной могла бы стать сцена, в которой Ошакбай предстает перед Чингисханом. Общая ситуация – пленение одного из отрарских батыров с целью склонить его к предательству и передать через него некие условия Кадырхану, транспортировка его за тридевять земель «в страну уйгуров» и аудиенция в верховной ставке – в целом, конечно, надуманна. Считаясь с правом автора на вымысел, можно было бы закрыть глаза на ее откровенную неисторичность. Труднее смириться с тем, как писатель распоряжается с неловко сотворенной и все же выдавшейся возможностью всмотреться в того, кто интригует уже хотя бы потому, что является главным врагом героев его книги: «Султан Бауршик намеревался перечислить все ужасы, ожидавшие пленника, но тигр на троне шевельнулся, налился гневом и яростью, грозно зарычал. Когда ему перевели слова Ошакбая («предательство не мой удел»), он еще пуще рассвирепел. Каган дернул себя за косичку, дрожащими пальцами пытался вырвать волосок. Охранники-торгауты упали на колени, как подрубленные. Все, кто был в шатре, разом распластались у ног рыжебородого владыки. Копейщики выронили копья, и Ошакбай тоже грохнулся на ковер. Жизнь людей поистине висела на волоске кагана. Вырвет его из косички – всем двуногим в шатре придет конец». Сцена на этом завершается, «тигр с косичкой» уходит в тень, и мы не видим его больше по ходу романного действия. В эпилоге он появляется вновь, обозначенный эффектным эпитетом – Лик Смерти: «…Точно огненный смерч, проносился Лик Смерти по степи, выжигая все дотла. Потекли по земле кровавые реки, с каждым походом все шире раскрывалась пасть Чудовища, все прожорливее оно становилось, все ненасытней делалась его утроба. Так всечеловеческой бедой обернулось маленькое Чудовище. Оно провозгласило себя каганом – «Ханом ханов», «посланником неба», «потрясателем Вселенной»…
Нет запретных тем, и это общеизвестно. Не менее известно и то, что существуют темы, подвластные далеко не каждому перу. Отрарские события требуют для своего раскрытия автора с широким кругозором, ощущающего историю как всеобщий процесс. Добрые побуждения и простое умение рассказать в этом случае недостаточны. Отрарский узел противоречий нуждается в художественном познании в самом ответственном смысле слова – в исследовании и осмыслении. Значение его выходит далеко за пределы национальной истории. Отрар принял удар организованных монгольским ядром войск, устремившихся к «…последнему морю». Лавины, пополнявшейся и числом тех, чьи земли и честь отстаивали защитники погибшего города. Не здесь ли нащупывается драматический нерв ситуации, способный дать импульс к честному этноисторическому самоанализу? И не должен ли, в этой связи, в числе первых вопросов, поставленных автором, стоять вопрос о Чингисхане и его «штабе», его военно-практическом и идеологическом тезисе? Разумеется, за всем этим должна стоять личность, способная к выработке суверенных суждений и, прежде всего, свободная от наносных, подражательски воспринятых стереотипов, типичнейшими образцами которых являются в «Шелковом пути» пародийный образ «тигра с косичкой» и авторская филиппика о Лике Смерти. По-разному можно относиться к содержащимся в работах Л. Н. Гумилева утверждениям, например, к такому: «Ни об одном историческом явлении не существует столько превратных мнений, как о создании монгольского улуса в XIII в. Монголам приписывается исключительная свирепость, кровожадность и стремление завоевать весь мир. Основанием для такого мнения, предвзятого и неверного, служат антимонгольские пасквили XIV в., принимаемые доверчивыми историками за буквальное описание событий»13. Но если у писателя подобная постановка вопроса одним из наиболее компетентных специалистов по тюрко-монгольской истории вызывает сомнения, он мог бы, а точнее, раз уж взялся за тему, связанную с монгольским нашествием, был обязан обратиться к такому памятнику литературы, как «Сокровенное сказание»14.
Эта монгольская хроника, в поэтике которой ее исследователь и переводчик на русский язык С. А. Козин обнаруживает «гениальную руку художника», уже пятый десяток лет является достоянием читателей. И. Калашникову она послужила основой для написания превосходного романа «Жестокий век». Л. Н. Гумилев, сопоставив приведенные в ней данные со сведениями «Истории монголов» Рашид ад-Дина, в результате тщательного и всестороннего анализа ситуации, в которой зарождалась монолитная сила монгольского «ядра», пришел к кажущемуся парадоксальным выводу о «военно-политическом союзе» между Тэмуджином и Джамухой, обеспечившем осуществление их мечты о прекращении междоусобиц15. «Сокровенное сказание» живет, воздействует на умы, как каждое великое произведение, очеловечивает свою эпоху, проясняет ее замыслы и дела, помогает нам избавиться от недоразумений, предвзятости, ожесточения, взращенных «доверчивыми историками». Эстетическое обаяние монгольской хроники велико, поэтому и сфера ее воздействия, конечно же, значительна, хотя и не настолько, чтобы захватить и казахскую литературу исторического жанра. Во всяком случае, ни в «Халхингольской балладе» А. Кекилбаева, ни в «Шелковом пути» Д. Досжанова она не сумела одолеть барьеры отчуждения. Пожалуй, только О. Сулейменов с его обостренным неравнодушием ко всему, что имеет прямое или даже опосредованное отношение к национальному историко-культурному наследию, органично воспринял и трансформировал в «Глиняной книге» мотив «девяти преступлений» (Чингисхан в «Сокровенном сказании» отмечает боевые заслуги Шиги-Хутуги: «А за службу твою да не вменяются тебе девять проступков»!).

(Продолжение следует)

КОММЕНТАРИИ

1 Основные разделы «Хождения к колодцам времен» написаны в 1978 году.
2 Гафуров Б. Г. Таджики. М., 1972, с. 19.
3 Кекилбаев А. Созвездие Плеяды. Алма-Ата, 1982.
4 Гумилев Л. Н. В поисках вымышленного царства. М., 1968, с. 37.
5 В четвертой из их числа – в Парфии – восстание 226 г., возглавляемое Ардаширом, привело к созданию новоперсидского государства Сасанидов.
6 Толль Н. П. Скифы и гунны. Из истории кочевого мира. Прага, 1928.
7 Там же.
8 Гумилев Л. Н. В поисках вымышленного царства. М., 1968, с. 41.
9 Там же.
10 Досжанов Д. Шелковый путь. М., 1980.
11 Ахинжанов С. Кыпчаки в истории средневекового Казахстана. Алматы, 1995.
12 Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. Т. I, с. 225.
13 Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. Т. I, с. 225.
14 Сокровенное сказание. М., 1941.
15 Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. Т. I, с. 227.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ