ДЕВЯТЬ УМР* ДЛЯ ОДНОЙ УММЫ*

0
159

Умит ТАЖИКЕНОВА,

писатель

К назначенному времени в аэропорту Алматы возле комнаты для молитв  собралась вся группа паломников. На ногах предстояло пробыть семнадцать часов: три часа до посадки, пять часов лёта до Абу-Даби, шесть – ожидания в аэропорту Абу-Даби, два часа с небольшим – до Джедды и больше  часа автобусом до Мекки. Настрой был  особенный, приподнятый от ожидания чудесной поездки.

Все потихоньку присматривались друг к другу. Колоритные фигуры, интересные характеры. Бывший работник акимата с женой, актриса драмтеатра, бывший профсоюзный работник, две старушки-бухгалтерши на пенсии, молодой мужик с родителями-стариками, обаятельный и симпатичный парень, знающий английский и арабский  (научился в Сирии, как потом  выяснилось),  двое молодых парней рядом с ним.     

Молодая женщина, тоненькая, в узких джинсах на низкой посадке, коротенькой блузке, ехала с мужем, мужиком средних лет, полным, крупным, с лицом невыразительным. Перед стойкой регистрации, когда она пыталась сдать свой багаж, её большой чемодан вдруг выпал из рук и раскрылся. В нем вперемешку с вещами было напихано штук пять-шесть кирпичиков хлеба, булочек – что-то в обертке, что-то – нет. Она суетливо стала укладывать всё обратно. А через какое-то время, освободившись от багажа и освоившись,  неторопливо обходила бутики Duty free, а в аэропорту Абу-Даби, пока ждали свой рейс,  дремала, и когда провожатый объявил, что пора одеться в  особую одежду для вхождения в состояние ихрама, с которого начинается Умра, она надолго исчезла. Когда появилась, её было не узнать: на ней было чёрное одеяние – абайя. Её довольно милое, улыбчивое личико теперь  было обтянуто со всех сторон и белело как гипсовое, отливая даже синевой. Чужое, инородное одеяние, чужая оболочка диктовали  и поступь;  она шла короткими шажками с печатью величия на челе, опустив глаза долу, – молодые, лучившиеся до этого, распахнутые на весь мир, который она собиралась увидеть. Я едва признала в ней ту молодку, запихивавшую хлеб в чемодан. Не догадалась спросить, зачем везла столько, ведь если бы хотела угостить в Мекке казахстанским хлебом, повезла бы, как принято, лепешки.

Две женщины под пятьдесят были неразлучны, оказалось, родственницы. Одна мягкая, тихая. Вторая очень непосредственная, общительная, говорливая, даже немного разбитная. Часы ожидания в аэропорту Абу-Даби она спала, откинув голову на низкую спинку мелковатого жесткого сидения, вытянув ноги и раскинув их в разные стороны. Полное тело ее было вытянуто неприглядно, а узкие модные джинсы, сильно обтягивающие, выдавали пикантные особинки её пышных чресл. Рот во сне непроизвольно раскрылся, челюсть отвисла. А через несколько часов, когда переодетые женщины появились перед группой, она выделялась среди них – высокая, полная, тоже в черном  абайя, подол которой чуть ли не подметал пол. Одежда несколько подействовала, но и в таком виде дама оставалась сама собой – шумной,  болтливой, часто кокетливо поправляла хиджаб и зыркала глазами по сторонам.

Позже, уже в Мекке, на экскурсии, где все паломники по подсказке экскурсовода сгрудились возле прилавка магазина, где продавался аджуа (по его же утверждению, любимый сорт фиников Пророка), присоединилась еще одна группа казахстанцев. Выделялась из общей толпы молодая женщина с подчёркнутым макияжем, с крупной родинкой на щеке. Это была  известный политик, бывший депутат. По молочно-кремовому полю длинного до щиколоток платья, подчеркивающего её приятные глазу округлости, рдели ярко-красные, даже кровавые розы, крупные, как сама хозяйка. На голове шелковый белый платок, завязанный у подбородка, волосы надо лбом открыты взору. Как уж ей удавалось оставаться вызывающе смелой: ведь, если виднелись даже корни волос, особо строгие женщины-мусульманки останавливали, заставляя  натянуть платок по брови.

Разношерстная группа, как потом выяснилось при близком знакомстве,  состояла из представителей почти всех регионов республики, разных социальных слоёв: были и оралманы младшего жуза, оралманы-кожа из Каракалпакии, пенсионеры и молодое поколение имамов, получившие образование в мусульманских странах.  Разделить их можно было по крайней мере  на три основные подгруппы. Первая – люди, которые, видимо, давно искренне рвались на священную землю. Некоторые углублены в себя, молчаливы, сосредоточены, не рисуются, не играют на публику. Одним из них был  молодой мужчина, сопровождавший родителей. Были и воинственно настроенные, готовые сразу же произнести проповедь, им кажется, что они единственно верные и преданные последователи религии, а в действительности со своими суеверными понятиями, обычаями, традициями, принятыми в их кругу. Как верно отметил один учёный, все мы философы, многие просто убеждены в  своей правоте, ни в чём не сомневаются. «Не сомнения, но уверенность сводит с ума», –  сказал кто-то из великих.

Вторая  подгруппа – люди не очень религиозные, это скорее любопытные туристы. Всему верят на слово, источник информации – разговоры и предположения таких же, как они сами. Молитвы не совершают, и хорошо, если знают одну-две суры. Везде, где бывают, присядут вместе со всеми да и делают вид, что молятся; их не трогает общая молитва, хотя действо и завораживает. А уж о молитвах вне храма и говорить нечего. Советский востоковед и исламовед Л.И.Климович в «Книге о Коране»  утверждал, что в Коране нет упоминания о пятикратном исполнении ежедневной молитвы, что оно введено в ислам под воздействием  культов, распространённых в Иране. А у нас степной ислам или, как говорят некоторые, – бархатный.  Так что это и оправдание, это и объяснение.

Третья подгруппа – люди, приехавшие с намерением укрепиться в своей вере. Знают  назубок основные суры. Могут годами носить в душе зерно веры, но временами их одолевают сомнения.  Как сказала однажды знакомая, последовательница учения Бахаи, слово Божье подобно зёрнышку, попадает и в почву, и в воду, и на дорогу. В воде – оживает,   в почве – даст росток, а на дороге могут и затоптать. В этой же подгруппе есть и любознательные, люди поиска, не ограничивающиеся только слепым подражанием или следованием проповедям. Всё подвергают сомнениям, за знаниями обращаются к книгам.

А я нет-нет и поглядывала в сторону той яркой молодой женщины-землячки, встретившейся в Мекке; и глаз не отведёшь, и сразу не поймёшь: то ли она из поисковой группы, то ли туристической.

Вспомнилась  история,  произошедшая недавно в ауле под Алматы.

От тяжёлой неизлечимой болезни умирал старик. Сын привёл какого-то лекаря. Тот внимательно осмотрел больного и вынес решение, что сначала надо его очистить от грехов, ибо  грешен: любил выпить, женщин у него было много. А для ритуала очищения нужна чёрная курица.

Схватив чёрную курицу за лапки, стал размахивать ею над головой больного. Курица, крутящаяся вниз головой, истошно кудахтала, зрачки мелькали, перья и пух вздыбились. А лекарь крутил и крутил, выворачивая ей лапки. Так продолжалось довольно долго. Вдруг курица безжизненно сникла, глаза подёрнулись пленкой. Лекарь выкинул её, а сам чуть ли ни бегом припустил в туалет. Как потом объяснил, все грехи перешли от того человека к курице, а через неё – в него самого, потому курица концы отдала, не выдержав, а его… «пронесло». Последний штрих он добавил как истинный актёр. А всё остальное – повторение еврейского ритуала  Капарот.  Правда, там  курицей крутят над головой только три раза и не убивают, а отдают нуждающимся как пожертвование.

Порекомендовали ещё одного лекаря, снадобья которого якобы очень помогают. Больной настаивал, говорил, что это его последняя надежда. Позвонили тому лекарю. Он отказывался ехать, но объяснил как достать то самое снадобье, яд каракурта. Для этого надо поехать в Сарыагаш, там на границе с Узбекистаном будет прогуливаться один мужчина с красной сумкой в руках, так вот он и есть продавец  лечебного яда. Как его зовут? Говорить нельзя: выслеживают и подлавливают. Как выглядит? Обыкновенно. Запомните: красная сумка! Родственникам жалко было видеть страдания больного, и так как у лекаря, по его словам, всегда много больных и всегда огромная очередь страждущих, пришлось упрашивать и посулить ему особую плату за выездной осмотр и консультацию, а также оплатить проезд на такси. И напомнить, чтобы лекарь тот самый яд прихватил. Пусть уж будет и подороже…

Пришёл как-то ещё один лекарь. Он велел принести сухой букетик адраспана (гармолы), которым окуривают по любому поводу и которую продают на каждом  базаре, разложил на большой сковородке и поджёг. Трава не разгоралась, повалил дым, вскоре он застлал всю комнату, глаза начали слезиться. А лекарь всё жёг и жёг, приговаривая при этом: «Алла, Алла!» Его стало трясти, он, как говорится, вошёл в транс, стал всхлипывать, затем рыдать в голос и истошно кричать «Алла! Алла!» и умолять Аллаха помочь. Крутил и крутил сковородку с подожжённой травой над головой больного, всё больше и больше всхлипывая, уже плача в голос и умоляя Всевышнего смилостивиться. Закончив  с окуриванием, он, наконец, начал читать суру Ясин. Прочитал  двенадцать стихов и, успокоившись, пошёл пить чай. Долго после ухода лекаря пришлось проветривать комнату, долго ещё стоял удушающий, слезоточивый дух, будто продолжая вибрации мольбы ли, покаяния или чего ещё.

День первый, 18.04.2015 

В Джедде приземлились в предрассветных сумерках. Пока получили багаж, прошли паспортный контроль, пока выбрались на воздух, на площадь перед  терминалом, стало уже светло. Жарко, немного ветрено. Место само по себе необыкновенное, вызывающее неподдельный священный трепет, а нежданно-негаданно увиденный оптический эффект, похожий на сюрреалистическое видение, поразил. Огромное светило только поднималось на горизонте. Нижний край только-только показался над крышей  большого шатра-навеса для стоянок машин, возвышаясь над ним куполом, и будто, не решаясь расстаться, висел в виде капельки, соприкасаясь с крышей. И в точке соприкосновения «капелька» была совершенно белой,  постепенно она переходила в желто-оранжевый круг-корону, затем в золотистый, а её центр – снова был абсолютно белым.  По мере того как  солнце поднималось, белое пятно увеличивалось, солнце по-прежнему было огромным, похожим на оловянный шар, невозможно смотреть – слепило. Сквозь затемнённые окна автобуса, в котором мы направлялись в Мекку, солнце казалось ещё более неправдоподобным. Временные рамки раздвинулись, множество впечатлений словно растянули это самое время, чтоб уместиться  в нем. В справочнике написано – восемьдесят-сто км, а мы всё едем и едем на восток.  Насколько хватает взгляда – на горизонте невысокие горы. Необычный ландшафт. По мере приближения к Мекке пошла песчаная почва, но из песка торчат острые чёрные камни, изредка встречаются небольшие деревца. Везде бурное строительство. Вдоль дороги пакеты,  мелкие, изорванные клочья целлофана. Усталым  паломникам не до экзотических картин за окном, они дремлют, убаюканные записями сур, которые включает водитель всю дорогу. Однообразное чтение не трогало, не настраивало на торжественный или же сосредоточенный лад. Но ведь и слово «Коран» от  арабского глагола «кара’а», что значит читать вслух, речитативом. Конечно, нужен более высокий уровень знаний, другой уровень веры, чтоб проникнуться такой декламацией. «Для суфия Коран является документом, характеризующимся многими уровнями передачи, смысл каждого из которых соответствует способности читателя к пониманию», «…Следовательно, в определённом смысле Коран представляет собой документ психологического значения*.»  Очень трогает исполнение сур  нашидом Мишари Рашидом: воздействует на душу и музыка, и красивый голос.

Это был первый день оразы, месяца рамадана.  Я была в ауле оралманов из Каракалпакии,  Китая, ауле, жившем своей  особенной жизнью. Кстати,  на окраине села строилась казахская средняя школа. В ауле ни одного русского,  русский язык знают только несколько семей из местных. А паспорт строящегося здания  висел на заборе только  на русском языке. Никто не возмущался, будто не замечали.

   Так вот в первый день оразы к вечеру я была в доме, когда послышались громко распевающие мальчишечьи голоса. Выглянув в окно, увидев висящего на заборе мальчишку и поняв, что распевают жарапазан, я второпях набрала побольше сладостей со стола и выскочила за ворота. Их было несколько, мальчишек  лет десяти-двенадцати. Личики – лучистые, торжественно-строгие; пели  бойко, громко, вели себя степенно, как и полагается, стараясь произвести впечатление. Может потому, что являюсь потомком  человека духовности, арестованного во время конфискации 1928 года, сын и вдова которого особо не распространялись насчёт того самого ареста, а может потому, что  родилась и выросла  в  небольшом посёлке, где соседями были немцы, корейцы, греки, татары, хивинцы, среднеазиатские евреи, а в двенадцати километрах  находился бывший уездный городок, основными жителями которого были ссыльные казаки, староверы-уральцы, мне никогда не доводилось слышать обрядовое песнопение жарапазан.  Знала, что оно появилось после распространения в степи ислама, что распевают во время месяца рамадан, но только теперь, в зрелом возрасте, довелось услышать его не только вообще, но и обращённое ко мне лично, к моей семье с пожеланиями здоровья, благоденствия.  Я с умилением, стараясь не проявлять уж слишком восторженности, слушала их, стараясь запомнить слова благословения дому.

Как и положено, по прибытии в Мекку, в тот же день (как принято здесь говорить: у Аллаха в гостях – высотный отель, богатый стол, хорошие номера, в комнате – трое),  отдохнув несколько часов, когда спала жара, пошли в Аль-Харам.  Удивило, что люди лежат на полу, будь то мечеть или даже улица.

Только вступили во внутренний дворик мечети, как при виде Каабы сами по себе потекли слёзы. Вероятно, из-за того, что над этим местом столько возносилось искренних молитв-покаяний, очистивших пространство вокруг и наполнивших его особой духовностью. Здесь всякий смертный ощущает свой пендешілік*, осознаёт своё несовершенство.

Нам с мужем посчастливилось побывать во многих центрах мировых религий. Обходить святыню принято по часовой стрелке – к примеру, в Малом Тибете. Обход совершается нечётное количество раз. Знала, что Кааба – единственное место в мире,  где обход святыни приостанавливается только во время молитвы. Это нескончаемый процесс, длящийся на протяжении веков. Знала, что во время свершения молитвы только малые птицы и ангелы обходят Каабу, что в Аль-Хараме в любое время суток полно людей и многие остаются на ночь. Но не сразу заметила, что идём против часовой стрелки.

Людской поток всё прибывал, иногда шёл лавиной. Наш руководитель повёл вокруг Каабы по верхней галерее, на нижней было не протолкнуться. Так и шли  четыре с половиной километра (семь кругов). Люди всё прибывали и прибывали. Сплошной  пёстрый поток, стремительно движущийся,  увлекал за собой. Порой не можешь противостоять ему, разве что встанешь и пытаешься выстоять, а вокруг поток, обогнув тебя, как струя, стремительно течёт и течёт, растекаясь.  Вначале озиралась вокруг, вглядывалась в людей. Руководители некоторых групп громко читали формулы,  группа повторяла за ними.  Стройный хор среди гула голосов, кондиционеров. Умиляешься, увидев, как пожилые пары идут взявшись за руки. Но оказывается это мера предосторожности, чтоб не потеряться в толпе. Потеряться очень легко, чуть отвлечёшься, и вмиг разносит в разные стороны. Женщины в чёрном одеянии вёрткие, округлость и мягкость их внешности обманчива: так заденут своими мускулами, жёстким туловищем, что  откинут  пребольно да далеко.

Пока отвлеклись на что-то, потерялась одна из попутчиц. Надо ли говорить о нашей растерянности:  в огромной толпе невозможно было не то что найти, но и разглядеть кого-либо. Покружив, решили вместе со всеми отправляться в отель, надеясь, что она доберется самостоятельно. В отеле её конечно не было, решили подождать и, если не найдётся, заявить в полицию. Часа через два, когда мы, потерянные и сникшие, стояли на улице перед входом в отель, остановилось такси, и вышла наша попутчица. Оказывается, она показала бэйджик водителю такси, а он, как выяснилось потом, прокружив, за расстояние примерно метров в восемьсот-девятьсот взял с неё в несколько раз больше, чем положено.

Пока топтались у входа в отель, видели, как один молодой мужчина сидел на ступеньках отеля и горько плакал. Что уж случилось? Может, под оглушающим ощущением величия им самим совершённого, до конца ещё не веря, что удалось приехать.

 День второй, 19.04.2015

День  мужа

После ошеломляющих впечатлений первого дня, предварительно расспросив руководителя группы о правилах прохождения, уже знала, что надо делать для максимально плодотворного использования времени и совершения по одной умре в день.

В этот день я намеревалась пройти за мужа. Он по состоянию здоровья не смог приехать сам. Чтобы пройти умру за него, надо было отправляться в мечеть Айши-ана, прочитать молитву приветствия, испросить благословения, совершить молитву намерения. Неподалеку от мечети Аль-Харам есть специальная стоянка такси, откуда отправляются в мечеть Айши-ана.   Есть и установленная такса – пять риял туда и столько же обратно. Всё прошло удивительно быстро, несмотря на то, что впервые. В этот день мы вернулись в Аль-Харам рано, потому удалось пройти по нижнему кругу, пять раз подойти к восточному углу Каабы и прикоснуться к чёрному камню с серыми крапинками.  Великий писатель Иван Алексеевич Бунин называл его яшмой. И лучше Бунина не скажешь:

Он драгоценной яшмой был когда-то,

Он был неизречённой белизны –

Как цвет садов блаженного Джинната,

Как горный снег в дни солнца и весны.

Дух Гавриил для старца Авраама

Его нашёл среди песков и скал,

И гении хранили двери храма,

Где он жемчужной грудою сверкал.

Но шли века – со всех концов вселенной

К нему неслись молитвы, и рекой

Текли во храм, далёкий и священный,

Сердца, обременённые тоской…

Аллах! Аллах! Померк твой дар бесценный –

Померк от слёз и горести людской!

 В обычное время за право находиться  в том углу бьются здоровые мужики, остальных и близко не подпускают. Как всегда удачу связала с личностью мужа, доброго, светлого человека, которому всегда благоволили Высшие силы и у которого было много друзей. Был у него хороший знакомый, дядя Николай, можно  сказать,  друг, хотя он был почти ровесником отца мужа. Старый грек, у которого  была тяжело больна  дочь, помогал врачу своей дочери строить дачу, зная, что врач сам недавно перенес тяжелейшую операцию на почки. На стареньком «Москвиче» он возил нас в выходные дни. Помогал совершенно бескорыстно, даже от подарков отказывался. Дядя Николай собирался уезжать в Грецию на ПМЖ. Так почему же он так истово трудился? Выходит, это его дистанция –  как долина между Аль-Сафа и Аль-Марва, которую проходила  Хаджар (в Библии Агарь). Чтобы выпросить у Высших сил милосердия и облегчения страданий для своей дочери, нёся покорно свой крест, зная, что дочь неизлечимо больна, не в силах смириться с неизбежностью, неотвратимостью. И, наверное, ему попросту нравился этот простой, но благородный парень, этот самый врач.

Я шла и благодарила Создателя за то, что Он дал мне возможность встретить любовь всей своей жизни, единственно необходимого человека, давшего мне возможность состояться как личности, и просила у Всевышнего здоровья мужу, продления его земных дней.

День третий, 20.04.015

День мамы

С утра группа отправилась на экскурсию по историческим и культовым местам Мекки.

У подножья горы Арафат в Мекке бросился в глаза сухой букет – загадочная  роза Иерихона, воспетая  одним из моих любимых  писателей Иваном Алексеевичем Буниным.

От основания деревянистого корня цветка отходили крупные плотные ветки. Загибаясь внутрь, они образовывали похожую на шар, внешнюю броню-защиту, через которую просматривались более мелкие отросточки-веточки, сплошь усеянные засохшими миниатюрными коробочками соцветий. Они по форме напоминают полураскрытый бутон. Под обжигающим  солнцем среди раскалённых песков, где мало какие из растений выживают, цветок остается живым, а, по легенде, возрождается бесконечно. Как потом прочитала, жизненный срок  у него внушительный – около тридцати лет. Листья опадают, веточки засыхают, причем взаимно притягиваясь, словно прощаясь, обнимая друг друга, сжимаясь засохшими пальцами-ветками, чтоб сохранить живой сердцевину цветка. Видно, цветок, что я облюбовала, был сорван и высушен перед цветением, так как  сохранился тонюсенький к концу, длинный корешок, каким он и бывает у растений пустыни. Обычно корень отламывается, так как песчаные бури, смерчи  разрывают зыбучие пески,  и роза Иерихона (она же перекати-поле) вырывается на волю и скитается-странствует в ожидании воскрешения. Стоит пройти живительному дождю, как сухой цветок обрастает листочками и даже цветёт мелкими белыми цветами. Но проходит время, жизнь идёт к завершению, роза вновь сжимает свою сердцевину пальцами-веточками, и путь к следующему возрождению продолжается.

Каф-Мариям, «Рука Марии», называют его там.  Как гласит предание, этот цветок нашла по дороге в Египет Дева Мария, Марьям, мать пророка Исы. Марьям – единственное женское имя, упоминаемое в Священном Коране, что свидетельствует об особом почитании.

Я привезла  друзьям удивительный цветок. Они обрадовались, перечитали  «Розу Иерихона», пытались оживить его, подолгу держа в воде.  Чудесная сказка ещё раз ожила среди степняков,  а ведь далекие предки некоторых  из них вышли из пустынь Аравии.

Этот цветок напомнил мне мою мать, всех преданных и самоотверженных матерей, трепетно оберегающих  своих детей – сердцевину своего бытия, смысл жизни. И закончив свой земной путь, они  будут оживать в душах  следующих поколений своих потомков.

Когда-то, проведя ночь на Мемориале Коркыт-Ата (вокруг была степь, и начиналась она у самого порога отеля), рано поутру уезжая, я обнаружила у входа, перед ступеньками перекати-поле.  Веточки конечно тоньше, да и открыт он миру, и сам похож на сердце. Но что-то общее есть. И теперь они хранятся на полке рядом.

День был трудным. К совершению умры приступили только к полудню. Оказалось, что накануне многие (в их числе и две старушки – одна толстая, рыхлая, высокая, а вторая – мелкая, сухонькая, маленькая), не зная порядка, несколько раз обегали Каабу, довольные и уверенные, что совершили умру. Пришлось идти вместе. Повезло с водителем такси, очень предупредительным и внимательным. Подъехав к мечети, он решил сопровождать нас до места ритуального омовения. «Ну ладно, думаю», – молодец. Выходим, а он, оказывается, дожидается. И всё улыбается: «Машалла, мама!» – и показывает, что я хорошо выгляжу. Ему самому, как сказал, сорок пять лет. «Мама, мама!» – подзывает он по-русски, показывая, что теперь надо идти к мечети. А старушки застряли, словно не омовением занялись, а душ принимали. Водитель всё-таки дождался нас, повел к мечети. В мечети старушки опять надолго застряли, может вместо положенного читали всё, что знали. В конце концов, мы задержались в  мечети Айши надолго. Слёзная или показная набожность, суетливость или излишняя деловитость, утомительное для окружения детализирование процесса.

Наконец, приехали в Аль-Харам. Пошли по кругу вдоль Каабы. День мамы, он был заполнен ею. Вспоминая её, благодарила Аллаха, что дал возможность посвятить моей бедной маме этот Ход. Порой старалась присоединиться  к группам, где руководитель читал формулу, а остальные повторяли, но большей частью шла сама, раздумывая о своём, вспоминая своё. Все эти дни  мысли вились вокруг моего рода, семьи.

В этот день стала свидетелем потрясающей сцены*. Высокие потолки крытой галереи, символизирующей долину между аль-Сафа и аль-Марвы, гул работающих кондиционеров, тысяч голосов. Надо было максимально использовать возможность пройти  большую часть  этого пути до полуденной молитвы. Только  начали ход, как прозвучал призыв. Многие уже молились, мы остановились тоже. Прочитав положенные десять ракатов, двинулись дальше, но намаз начался через минут двадцать после призыва. Движение остановилось. Мы вновь расстелили свои коврики, вновь встать на молитву. Молитва  здесь обретает глубокий сакральный смысл. Это особенное состояние, когда вместе с тысячами людей в едином порыве встаешь на молитву. Наблюдала за теми, кто читал намаз рядом. Были и те, у кого слёзы лились из глаз. Они глубоко прочувствовали суть сур, слова Корна их трогали до слёз.

Вдруг в тишине зала раздался голос плачущего ребёнка. Он сидел всего лишь в нескольких шагах от нас, во втором ряду впереди, на мокром, холодном мраморном полу, на который  уборщики вылили воду с дезинфицирующим раствором и не успели подтереть. Мальчику было около годика или чуть больше. Сидеть он сидел, но ходить ещё не мог. Протягивая к матери ручки, он надрывно плакал и плакал. Молодая мать не обращала внимания, как и все, находящиеся вокруг. Вдруг он притих, глянул на мать потерянно, затем опустив свою головку, засунул руку в подобие штанов, прикрывавших его тельце: то ли обмочился, то ли что посерьёзнее. Как-то виновато глянул снова вниз на себя, на свои штанишки, вернее, обмотанное тряпье, и вновь отчаянно, горестно заревел еще громче, не отрывая глаз от матери.  Долго длилась полуденная молитва. Как только она закончилась, народ зашевелился, поднялись и мы, чтобы продолжать свой путь. Бедный маленький «Исмаил» (по Книге Бытия – Ишмаэль) всё плакал и плакал, его мать всё еще продолжала истово молиться. И долго ещё  в ушах раздавался его плач. Он требовал внимания матери, материнской любви, и жажда любви, которой он добивался, была не менее нестерпимой и жгучей, чем жажда, мучившая младенца Исмаила.

Что можно ещё сделать для дорогих сердцу людей, ушедших из жизни? Просить у них запоздалое прощение за вольно или невольно нанесённые обиды, воскресить их в этот день в памяти, помня о них каждое мгновение, уповая на то, что где-то там их души живы.  Вспоминая, идешь эти семь-восемь километров обрядового хода, иногда защемит сердце, увидев в толпе некий мелькнувший лик. Словно именно здесь то единственное место под солнцем, где (может, если не на земле, то над головой!) на верхней галерее мелькнёт родное лицо. И слёзы омоют сердце, брызнут из глаз. Ещё раз взглянешь вслед тому видению незабвенного лика, вздохнешь горестно и продолжишь ход. И несёт толпа, и несут воспоминания под неумолчный гул многотысячной толпы, среди которой нашлось место и для тебя. И повторяешь как молитву: мама, отец, где вы мои дорогие?!  Слышите ли, видите ли вы меня? Как мало говорила я вам слова любви, пока вы были живы.  Мне хотелось бы верить, что вы где-то здесь…

День четвертый, 21.04.2015

День отца

В этот день попался необщительный водитель, хмурый, замкнутый. Вроде договорились, как всегда, по пять риял туда и обратно, итого десять с каждой, но по приезду в Аль-Харам  он потребовал  по пятьдесят с каждой.  Поскольку он заметил, что мы почти не знаем английского, то, видимо, решил словчить. Никакие доводы не действовали, он повысил голос, я в ответ – тоже. В конце концов, видя нашу решимость обратиться к полицейскому неподалеку, он смирился.

Каких-то четыреста пятьдесят метров по семь раз (три км сто пятьдесят метров), вошедшие в обряд умры, символизирующие путь Хаджар, кажутся долгими, длинными. Кушать не хочется совсем, пьешь только воду, благо на протяжении пути расставлено  много цистерн с водой Зям-зам. И хотя работает кондиционер, пройти этот путь нелегко. Едва волочишь ноги; мышцы, непривычные к ежедневным семи-восьми километрам, сопротивляются, болят; суставы не гнутся. За спиной сандалии в легком рюкзачке, ремни которого всё время оттягиваешь вперёд обеими руками, чтоб дать спине отдохнуть. Здесь только и уединение в огромной толпе, никто не отвлекает пустой болтовней, праздными расспросами. Идёшь и идёшь, подводя итоги своей жизни.

Фильм «Аманат» режиссера С.Нарымбетова заканчивается песней «Дарига даурен». Сколько раз слушала, думала, что песня народная, оказывается, есть авторы и слов, и мелодии. Каждый раз песня навевает печаль, вновь наплывают воспоминания. Отцу было всего семь лет, когда арестовали деда. Отец, окончив курсы электриков, работал в депо, служил в армии, был участником войны, стал инвалидом. Не приходилось спрашивать, убивал ли он на войне людей. Прости его Аллах, если на нём есть чья-то кровь, пусть даже врага: ведь тот чей-то сын, муж, отец.

Люди рождаются, живут отведённый им срок и уходят. Как странно, что вынужден смириться с уходом близких навсегда то ли в параллельные миры (как утверждают эзотерики), то ли в небытие. В любом случае их больше не увидишь. Зная и осознавая это, пытаешься примерить на себя, применить оба предположения. Это больно, порой невыносимо горько; осознаешь, что такова человеческая юдоль, но смирения нет. Говорят, время не лечит,  оно просто меняет мысли.

Один из знакомых был преуспевающим бизнесменом.  Вероятно из-за того, что всегда на виду, он был обычно окружён невидимым как бы барьером-оболочкой, а на лице застыла непроницаемая маска. Это был сверкающий, всегда ровный, довольный жизнью человек.  И вдруг после такого блистательного подъёма произошел следующий, закономерный этап жизни – спад.  Внешне он продолжал прежний образ жизни, но что-то в нём изменилось. Изменился даже взгляд, теперь в нём сквозила печаль что-то осознавшего человека, он был погружён в свои мысли. В моменты неудач, остановив поневоле бег жизни, бессознательно и вынужденно вслушиваясь в себя, каждый задумывается об истинности пути. И именно  мгновения духовной практики вносят неуловимые изменения. У того знакомого наконец раскрылась, обнажилась душа – трепетная, настоящая. Он снял маску, стал понятней, вызывал симпатию.

Скончался молодой мужчина из рода кожа. Позвонили мулле-кожа, но он явился только через семнадцать часов, хотя местный пришёл бы сразу. Семнадцать часов пришлось лежать тому покойнику  без первого ритуального омовения, которое делается сразу же после установления истинности кончины. Недаром, говорят, последними словами Пророка были:  «Жан беру осыншалықты киын болар ме еді?»*.

Старшая сестра покойного против сородичей  не могла пойти, всё жалела, что не решилась сама взяться. Родственнице, которую недавно похоронили,  провели этот ритуал  сразу, имам мечети соседнего аула приехал быстро. Он  завязал себе глаза белой материей и читал молитву, родственницу обмыли. «Надо было всё так и провести. Сыновья мои обмыли бы тело своего дяди, а я лишь подсказывала бы да читала суры. Провела бы не хуже любого муллы», – всё убивалась сестра. Сородичи оправдывались, что покойник чист перед Богом, что вообще тот очистился перед болезнью и так далее.

Похороны проводил один из тех же мулл из той же общины. Вёл себя как чиновник.  Провёл всё быстро и деловито, после молитвы носилки с покойником мелькнули перед родственницами, только приготовившимися оплакивать, вынесли чуть ли не бегом, при этом запрещая причитания. Посидев на поминках после похорон десять-пятнадцать минут, он ушёл, взяв деньги и услужливо приготовленный ему пакет с едой  со стола. А глава общины был где-то в разъездах: паства обширная. Он более продвинутый, гибкий, с  аккуратной короткой бородкой, наподобие тех, что носят художники да артисты; лицо приятное, изжелта светлое. Одет он бывает по-разному: то в традиционную одежду муллы, а может прийти и в джинсах. Дорогая машина, дорогие часы, на запястье  второй руки –  крупный серебряный браслет, на шее – крупная серебряная цепь, на пальцах – крупные перстни.

  День пятый, 22.04.2015

День свекрови

Проснулась в четыре утра, как от толчка. Приснился сон.

Где-то вышла новая книга. Я раскрываю её и нахожу в числе множества фамилий свою.

Всё: только одна деталь. Яркое, единственное пятно. Не означает ли это, что Создатель принял мои радения, услышал мои молитвы, несмело радовалась я, пытаясь истолковать сей краткий вещий сон-знак.

В этот последний день пребывания в Мекке до обеда успела совершить умру за  свекровь. Она родила девятерых детей, всю жизнь трудилась, воспитала и дала образование всем своим детям. Когда ушла из жизни моя мама (а мне было тридцать семь лет), апа сказала мне: «Пока я жива, ты не будешь себя чувствовать сиротой. Я твоя мама».

Апа, прости меня! Низкий поклон тебе за то, что ты была в моей жизни,  ты никогда даже не упрекнула меня в чём-либо. Это сколько же такта, мудрости и терпения было в тебе! Низкий поклон, что воспитала сына, который стал моим мужем, моей защитой и опорой. Пусть твоя душа пребывает в раю.

Жарко. Очень жарко. Даже не то слово. Сегодня вроде бы даже чаще проносят мимо носилки с усопшими. То ли на заупокойную молитву, коротенькую, как сама человеческая жизнь, то ли уже на кладбище. Руководитель рассказывал, что место, где хоронят паломников из Казахстана, находится недалеко от города. Говорят, захоронения сохраняют  года два, затем вывозят в другое место, а землю освобождают для следующих…

Когда-то поразило высказывание немецкого философа Карла Ясперса о том, что «духовная ситуация человека возникает там, где он ощущает себя в пограничных ситуациях»,  и  в некоторых случаях «грани между жизнью и смертью стираются». Наверное, здесь, на этой земле и возникает такая ситуация. Под воздействием чего-то необъяснимо-загадочного, что носится в воздухе, многим кажется, что именно здесь легче всего попрощаться с жизнью, видится логическое, достойное завершение жизни. Действительно, здесь есть возможность открыто и безбоязненно подумать о смерти, о готовности к ней. Совершая обход Каабы и оглядывая галереи, полные людей, я тоже подумала: слава Аллаху, я поставила на ноги детей, долгов нет, и если настанет мой срок, то я готова.

Но есть люди, не поддающиеся, суетно-приземлённые, готовые между делом, отодвинув всё, бежать за покупками, золотом. Золото кругом. Словно кто-то искушает, подталкивает, не даёт забыться. Тут особо ничего не купишь, а вот золото  сверкает всюду, зазывая, подбивая. На любой вкус и кошелек.

Воспоминания, воспоминания, одно за другим …

Однажды на поминках молодого мужчины роль муллы выполняла старуха-турчанка семидесяти лет. Она быстро читала по маленькой книжке суры Корана. Собственно, ей можно было и не читать, она их знала  наизусть. Читала с чувством, долго, да так, что некоторые начинали позёвывать, а другие, наоборот, оживлялись, начинали повторять вслед за старухой магические формулы. После обильного поминального обеда с множеством блюд, перед чаепитием с выпечкой и разными сладостями, как водится, начались оживлённые разговоры. В основном говорила старуха. Все почтительно слушали  её.  Говорила она о предстоящих наводнениях, землетрясениях, о том, что спасутся только правоверные мусульмане, а всех остальных покарает бог. А дальше она с гордостью заявила, что  восемь раз съездила в Мекку, один раз – в Иерусалим, итого, совершила девять хаджей. «Я много раз обмывала покойников, это сауап – богоугодное дело, благодеяние», – сказала она. «За мной большие люди посылают даже из Астаны. Я обмыла восемьдесят одного покойника. Хорошо бы довести до девяноста», – мечтательно закончила она свою речь.

Вспомнился и другой случай.   Дело происходило в узбекской семье. Все женщины во дворе и в доме были в белых платках, закрывающих спину и плечи. В просторном зале вдоль стен на стульях с высокими спинками восседали пожилые женщины. На полу же, у изножья покойной, лицо которой было прикрыто полупрозрачным шёлком, чуть передающим очертания, а тело – белоснежным тонким полотном с ажурной вышивкой, сидели две женщины: одна ещё не совсем старая, с пронзительными глазами, другая – совсем дряхлая, согнутая годами.  Та, что помоложе, приятным на слух голосом негромко и ровно выводила речитативом формулу поминания Аллаха. Голос завораживал. Вторая вторила ей. Одиннадцать-двенадцать раз повторялась только одна строка, затем прибавлялась  одна короткая строфа. Это был зикр.

Вошла ещё одна старушка и, присев рядом, присоединилась к ним. Мой полушёпот обретал теперь для меня сакральный смысл – я отдавала последний долг, служила покойной.  «Она слышит!»  –  так коротко  объяснила  потом та женщина, что пела приятным голосом.

Состояние полу-отрешенности от суеты навеяло другие воспоминания…

… Нам было чуть за сорок, когда ушла  Сауле, самая близкая подруга детства, талантливейший юрист, выигрывавшая сложные процессы, в том числе и скандально нашумевший в 90-е годы процесс с продажей самолетов.  Изнурённая тяжёлой болезнью, маленькая как подросток, с короткими волосами, совершенно седыми, ослепительно белыми, без единой чёрной нити, она лежала непохожая на себя, неестественно притихшая, уже отмучившаяся.  Её мать сидела рядом и читала суры. Под её скорбный голос я боязливо притрагивалась к телу подруги, совершая  ритуальное омовение…

  В один из дней – а это были последние дни её короткой, но такой яркой, насыщенной жизни – я была свидетелем телефонного разговора  матери с одним из клиентов дочери из Прибалтики. Мать очень  спокойно отвечала, что непременно передаст просьбу, как только дочь вернётся из командировки. Дверь в соседнюю комнату, где лежала дочь, была открыта настежь, и она всё слышала. И тогда я поразилась мужеству и дочери, и матери. За все время болезни один-единственный раз я видела  слёзы на глазах подруги. И то это сложно было бы назвать слезами. Только увлажнились глаза, так и не позволила она выплеснуться ни скорби, ни боли: до последнего берегла мать и близких.  Когда  назначили дату предстоящей операции, она никому из родственников не сказала: именно на тот день была назначена свадьба одного из её племянников. Об операции знали только я и наша подруга. Ночь после операции пробыла с ней я, утром пришла подруга. Вот так бы достойно перешагнуть через ту грань между жизнью и нежизнью, не поддаться невыносимой муке, подумала я тогда.

Суждено мне было совершить действо прощания и для матери Сауле, так мужественно проводившей в вечность и мужа, и дочь, и сына. Теперь не было страха. Я обряжала её в последний путь, как если бы она была моя мать…

А женщина из узбекской махали совершала процедуру (которая в большинстве случаев проводится наспех, пугливо-опасливо, брезгливо) бережно, неторопливо, и аккуратно обмывая тело покойной, речитативом тихо напевала стихи Корана. Что ещё можно сделать более возвышенного, более величественного, более священнодейственного во имя уважения к духу покойной?!

И вот только с этим действом могу я сравнить то великое деяние, что сделала Лилия, сестра той подруги детства и юности, когда ушли из жизни мои близкие. Выпустив в век прагматизма, сухих деловых отношений книги, посвящённые памяти моих близких, она совершила то священное действо, которым провожают в вечность. Как та женщина, что исполняла прощальный зикр, как та, вторая, которая тихо напевала строки Корана, обряжая покойную. В утешение родным мои близкие, после завершения ими своего земного пути, обрели здесь, на земле, для потомков, свое бессмертие – их жизнь, удивительные судьбы предстали на страницах книг, изданных сестрой покойной подруги. Это и есть её собственный путь радения. Каждый совершает то деяние, до которого созрел и которое подсказывает ему его сердце…

Сразу же после обеда выехали в Медину. Усталость взяла своё, дремали почти всю дорогу, только изредка вглядываясь в картину за окном. Встречались подобия шатров – открытые с теневой стороны, крытые парусиной или даже войлоком стоянки пастухов. Паслись невдалеке верблюды. Пески сменялись коричнево-терракотовой местностью с невысокими выступами гор. Только раз остановились у придорожного пункта торговли.

День шестой, 23.04.2015

Мечеть Пророка

Приехали к ночи. Поужинав, отправились на поклонение Пророку, его сподвижникам Абу Бакру и Умару. Впопыхах прочитав молитву приветствия, ринулись вслед за остальными в  Ар-Рауд аш-Шарифа (райский сад),  самое почётное место  в мечети Пророка. Довольные вернулись в отель в час ночи, сразу же заснули: ведь молитва в такой мечети подобна тысяче молитв в других, кроме мечети Каабы.

Утром потеряли больше часа, зря прождав парней из турфирмы. Оказывается, они приходили вчера вечером и сказали кому-то, что придут только через день. А жили они почему-то в другом отеле. На связь выходят сами, весть передают через кого-нибудь одного. А тот, через кого передают, особо не «напрягается» – скажет своему окружению и успокоится, так как уверен, что раньше или позже передадут дальше. Просто потрясающие ребята.

Раз день свободный, сразу же пошли к мечети Пророка, где под красивыми шатрами-зонтами на площади перед мечетью приняли участие в полуденной молитве. Прошлись по торговому центру, расположенному между мечетью и отелем. Перед одним из магазинов постоянно, когда бы ни проходил мимо, сидел в старом кресле  очень полный старик-продавец, он, наверное, дневал и ночевал на улице. На небольшом столике и на земле – самый дешевый товар. Самый востребованный у паломников средней руки. Я подходила к нему несколько раз – купила тюбетейки и платки подешевле. Он уже узнавал меня, улыбался.

Эйфория первых дней прошла. Само нахождение здесь проверяет человека на всё – на терпение, выдержку, благородство, сострадание.  Столько впечатлений, что восприятие притупляется. В течение дня несколько раз перепады настроений, напряжение во взаимоотношениях, напряжение и эмоциональное, и психическое, и физическое. Суета, ненужные лишние контакты, внешние раздражители, невозможность уединиться, спешка, необходимость что-то говорить, объяснять. Американский кинорежиссёр Оливер Стоун говорит, что  ДНК русских – помнить о войне, у многих погибли близкие, они готовы к войне, их легко поднять на защиту своей родины.  ДНК американцев – ненавидеть русских.  А ДНК казахов? Неистребимая доверчивость на грани наивности, открытость? Может отсюда разочарования, готовность осудить кого бы ни было, иногда горячность, скоропалительность суждений?

День седьмой,  24.04.15

День свёкра,  день деда

  С нетерпением ожидала экскурсию по историческим местам Медины. В первую очередь хотелось попасть в мечеть Аль-Куба, первую мечеть в истории Ислама, фундамент которой заложил  сам Пророк, где состоялся первый жума намаз-молитва.  Один намаз в этой мечети подобен совершению умры. И я чувствовала тихую радость от того, что наконец-то отдам дань памяти свёкру, деду, бабушке.

Во время голода 30-х годов мой свёкор (мы его называли ласково «коке»), тогда еще шестнадцатилетний парнишка, вместе с матерью покинул родные края, добрался до Бухары, научился не только ремеслам и земледелию, но и овладел арабской грамотой, знал хорошо Коран.  Свёкор и до пенсии и после был муллой  станции Тюра-Там. Он был выдержанным,  никогда не слышала, чтобы он чем-нибудь похвастался или сказал не подумав. Во время похорон мамы на кладбище, видя наше состояние, он  сам, несмотря на возраст, вместе с одним молодым мужчиной спустился в могилу, сам уложил мою маму. В восьмидесятые годы никому и в голову не приходило запрещать женщинам присутствовать на кладбище на похоронах своих близких.

В своей проповеди тот самый продвинутый глава рода кожа с восторгом и глубоким почитанием упомянул какого-то автора, толкователя Корана, опубликовавшего сорок (!) томов. Далее назвал семь  строгих запретов для женщин-мусульманок:

– призыв к молитве

– читать вслух Коран

– нельзя резать скот

– в присутствии 6-летнего мальчика 60-летняя женщина не имеет права дать благословение дастархану  

– читать заупокойную молитву по покойнику

– участвовать в похоронах на кладбище

– совершать обрезание мальчикам

    Я спросила: где это сказано? В суре Аль-Ниса, – был ответ.

 Придя домой, я прочитала названную суру в переводе исследователей ислама профессоров Гордия Семёновича  Саблукова и Бетси Яковлевны Шидфар, переводы которых считаются самыми лучшими.  Не нашла этих запретов.

Мы бережно хранили письма коке. Через несколько лет после кончины  коке его дочери, однажды перебирая эти письма, наткнулись на одно необычное письмо. Оно было адресовано мне. Он писал, что «риза» мне, что он благодарен мне, доволен мной и желает  счастливой, долгой жизни и чтобы дети дарили только радость. То есть, это было благословение-прощание. Он прощался и благословлял, хотя, помнится, прожил  ещё несколько лет. Тогда я этого не поняла, прочитала и отложила письмо. Он единственный, кто так  простился со мной. Коке даже своим дочерям и сыновьям не написал такого. Наверное, вверяя мне судьбу своего любимого сына, хотел быть спокойным за него.

Оставшись одна после завершения экскурсии на кладбище Аль-Баки, наконец, нашла то, что искала все дни пребывания в Медине. Для этого несколько раз звонила и уточняла у  знакомого в Алматы, побывавшего в Мекке ранее. Это была родословная родоначальника среднеазиатских и центрально-азиатских кожа Мухаммада ибн аль-Ханафия, потомки которого прибыли в Среднюю Азию и на казахские земли.

Международная группа учёных провела исследование генофонда Средней Азии и сделала следующие выводы: «Как показало сравнение двух экспансий – арабов и монголов – первые, принесшие на эти земли ислам, не оставили значимого следа в генофонде, тогда как вторые оставили в нём мощный след, но не отразились в двух таких важных проявлениях культуры, как язык и конфессия. В традиционной казахской генеалогии считается, что родоплеменные группы кожа и сунак (кланы степного духовенства) происходят от близких родственников пророка Мухаммеда по мужской линии. Ученые проверили это предположение генетическими методами. Однако общего предка по «отцовским» линиям Y-хромосомы у этих кланов не оказалось». «Видимо, изначально генеалогия степного духовенства была основана не на биологическом родстве, а на духовном наследии от учителя ислама к его ученикам. Лишь позднее – с принятием ислама в качестве государственной религии в Золотой Орде и ростом социального статуса кланов кожа и сунак – эта духовная цепочка стала сопровождаться биологическим родством».

Ну что ж, разве это предположение умаляет роль моих предков, отдавших жизнь за принадлежность к  роду кожа?!

Я пыталась представить своего деда, арестованного во время конфискации 1928 года. Его забрали не только потому, что у него было небольшое поголовье скота, а в первую очередь потому, что он был  духовным лидером общины. К тому времени, когда я начала собирать материал по делу деда,  мне ещё удалось застать одного из ровесников отца. С его слов, дед был красивым, статным, ещё чернобородым, черноусым человеком. Так и сказали: чернобородым, черноусым. А сколько ему было лет, никто в точности не мог сказать. Ни одного документа, а тем более ни одной фотографии. Всё уничтожено. И отец, и я писали в КНБ, но и ему, и мне так и ответили: нет документов.

Чтоб восстановить прерванную цепочку рода, в последний день пребывания в Мекке внесла деньги на покупку жертвенного барана на помин его души. Мясом угостят наших студентов, обучающихся  в Мекке. За несколько лет до этой поездки рядом с могилой его вдовы и единственного сына установили белгі-стелу:

Көлдейұлы Тәжкен Қожа, погибшему во время конфискации 1928 года

 

Ни в чём не повинный

в темницу ты был молодым заточен.

Но дух твой свободный и гордый

Живым к нам вернулся*  

В те дни я молилась и за  Искендра, моего единственного брата, на десять лет младше меня. Он был болен. Долгожданный единственный сын (в трёх поколениях в роду рождался только один-единственный мужчина), он был благородным, доверчивым, порой на взгляд стороннего – непрактичным. Природа наделила его редким обаянием. Он любил свою сокурсницу по Московскому вузу, русскую девушку. Но им не суждено было быть вместе.

У него был свой путь. Предназначение, предопределенное ему свыше, состояло, видимо, в служении роду. Ещё ребенком отец брал его с собой, когда ездил на могилу пращура. Отец уезжал будто бы на охоту или рыбалку. Он был коммунистом, занимавшим ответственный пост в районе, и ему нельзя было участвовать в подобного рода  делах, да ещё и с присутствием муллы.  Про могилу пращура упоминает  путешественник и ученый А.Ф.Ивченко из Русского географического общества  в своих записях от 1905 года «Через Кизылъ-кумъ»: «Подъ вечер проходимъ мимо колодца и могилы Кусумъ-хожа. Масакбай остановилъ верблюдовъ, сошелъ на землю и совершил молитву».

Сородичи уважали брата,  он был избран ими  главой рода, как когда-то его дед, потом – отец.   Глухое одиночество, уготовленное в конце пути каждому смертному, каждый переносит по-своему. Брат уходил кротко, хотя и не было смирения. Сдержанный, сильный духом, он не подавал виду, не жаловался на боль, никого ни о чем не просил. Дед, наверное, так же достойно встретил свою смерть.

Никогда не забыть  последний, световой, день его жизни.  Был яркий солнечный день (а накануне – пасмурный, серый). Сквозь  прозрачные  тонкие шторы из органзы  всю комнату, и в особенности постель, на которой с утра в коме лежал брат, буквально заливало золотисто-янтарными солнечными лучами. И вдруг в какой-то момент всё внимание приковали к себе некие замедленные движения на его лице, на всем теле, укрытом светлым одеялом. У внимательно вглядевшегося человека это могло бы вызвать суеверный трепет – и  оконные стёкла, и органза явственно и отчетливо переносили на лицо, на ткань… тени медленно опадавших один за другим листьев большого тутового дерева за окном. Они словно звали за собой!.. Так и запомнилось: постель перед большим окном, залитая ослепляюще ярким солнечным светом, пронзительно-прощальным перед предстоящими стылыми днями, и… скользящие по лицу, по телу брата тени шафрановых, охристо-жёлтых листьев шелковицы, которые медленно кружились в своём смертном полете. И под всем этим он, затихший в пугающем беспамятстве. Природа словно прощалась, выдав напоследок ослепительно солнечный день, примиряя  с неизбежностью и невозможностью изменения срока ухода.

Шелковица живёт, оказывается, двести, триста, иногда пятьсот лет. По легенде, человек, попробовавший плоды шелковицы, стареет медленнее, чем предопределено небом. Видно, не суждено было брату насладиться плодами тута, не дано было состариться,  суждено было уйти молодым.

Поздним вечером того же дня он тихо ушёл, будто заснул.  Пусть будет светел твой путь, Искендржан! Да упокоится твоя душа и воссоединится она с духами твоих великих предков.

День восьмой, суббота, 25.04.15,

День  бабушек – и  матерей отца и мамы

В десять часов утра мы уже были в мечети Пророка. Это было второе поклонение. В мечеть впустили сразу же. Остановились в помещении перед Рауда, куда работницы мечети, строгие молодые женщины в униформах, пускают только с 13 часов, прочитали соответствующие молитвы и приготовились ждать. Кому-то  видимо показалось, что где-то всё-таки пропускают. Взбудораженная толпа женщин в чёрном, перебегая от одного пропускного пункта к другому в надежде пройти, ринулась туда; раздался ропот, невнятные приглушённые голоса. Поток примкнувших быстро нарастал, налетел мощной волной, сметая, расталкивая всех на своём пути или выбрасывая, как щепку. Общее волнение, нервозность, наэлектризованная атмосфера оказали пугающее воздействие на людей с не очень устойчивой психикой, казалось, на них что-то нашло. Вдруг одна из казахстанских женщин тоже стремительно ринулась вслед за ними и мгновенно затерялась в толпе.  Подруги той женщины не успели остановить её – несколько секунд, и её уже не стало видно. Немного успокоившись, паломницы решили, что найдут её потом на площади.

Ждать, когда запустят в Рауда, место в мечети Пророка, расположенное между домом Аиши, где он был похоронен, и кафедрой, с которой он читал проповеди, предстояло три часа. Мэнли П.Холл, Томас Карлейль, М.Уэбб, Стенли Лейн-Пул, Август Мюллер, Мартин Форвард – все они отзывались о Пророке как о человеке очень простом.  Вашингтон Ирвинг подчеркивал, что «в момент своей самой большой власти он сохранил все ту же простоту манер, как и в дни своих несчастий». И надо ли говорить, что после прочтения  книг этих и других авторов складывается образ человека, достойного величайшего почтения и поклонения.

Из-за тесноты еле расстелили молельные коврики. Одной из пожилых женщин не хватило места возле соотечественниц, тогда другая молодая женщина предложила  положить голову ей на колени и таким образом уместиться на своем коврике. Они поняли друг  друга, разговорились, оказалось, это была турчанка, ровесница  покойного сына пожилой женщины. Это их ещё более сблизило. Так и прикорнула она, положив голову на чужие колени. Я тоже прилегла. К своему удивлению, обычно засыпающая с трудом, я задремала  среди гула голосов, на полу, на маленьком коврике. Приснился странный сон, продолжавшийся, кажется, всего несколько секунд. Приснился один знакомый, ныне покойный, который помог нашей семье выстоять в трудные времена. Он часто вспоминал своё детство, выпавшее на годы войны, свою слепую бабушку, воспитавшую его, так как мать от темна до темна работала в колхозе. Слёзы поблёскивали  при воспоминаниях.  Меня поразили эти воспоминания и слёзы уже пожилого человека. Позже я написала рассказ.

Сегодня   приснилась мне моя бабушка.

Она сидит на тонком шерстяном  коврике ручной работы. Я подхожу к ней, становлюсь на  одно колено, целую её, и  затем присаживаюсь рядом. Она проводит  ладонью по моей голове, тонкими чувствительными  пальцами  медленно ощупывает мои глаза, нос, проводит по щеке, подбородку.

– Как ты, мой  жеребеночек?- тихо спрашивает она.

У меня перехватывает дыхание, увлажняются глаза. Нежность  заполоняет моё сердце.

Она  слепая, моя  бедная бабушка.

Я беру её руки в свои ладони, зарываюсь в них лицом.

– Не плачь,  мой мальчик, – говорит она, – у тебя была долгая и трудная дорога? 

 Я  молчу. Слёзы душат и не дают сказать ни слова. Сердце переполняется щемящей тоской.  Во сне я ещё не знаю, что за тоска объяла меня и душит, и выплескивается из меня слезами.

– Не надо, балам. Я всегда с тобой, – она обеими руками поднимает мою голову, одной  ладонью вытирает мне слёзы.

Пустые глаза глубоко смотрят мне в душу, согревают, ласкают.

– Ты будешь счастлив, мой жеребеночек, – доносятся её слова…

Я просыпаюсь в слезах. Я знаю причину моей печали и тоски во сне: острота прошла, но сознание всё ещё не отпускает боль утраты.  Вот уже двадцать лет я прощаюсь с ней, а она благословляет.  И ежечасно оберегает.

 Долго ещё я лежу с закрытыми глазами, снова и снова перебирая пережитое. Следы  очищающих слёз, как весенний ливень, прошедших в моей душе, ещё свежи.  Весь день я хожу под впечатлением этого сна.  И  меня не покидает ощущение ожидания новых, грядущих, светлых поворотов в моей жизни, обещанных мне моей мудрой бабушкой.                             

Он  был очень начитан, у него была феноменальная память, он помнил всё, что прочитал, все детали. Часто пересказывал сценки из книги «Москва и москвичи»  Владимира Гиляровского. Так ему нравился этот сборник. В последние несколько лет жизни у него была болезнь Альцгеймера, он не узнавал никого, даже близких.

И вот именно  он приснился в помещении перед Рауда. Худой, опрятно одетый, совершенно отрешенный от мира сего, он, блаженно улыбаясь, идет по направлению к нам, но, конечно, не узнает ни меня, ни остальных. Почему в этом священном месте приснился именно он, человек, не узнававший никого в последние годы своей жизни? Что хотели подсказать духи  ушедших, что хотело подсказать подсознание, почему всплыл образ человека с трагической судьбой, чем навеян сон, с какими ассоциациями? Он с незрячей памятью-душой и рассказ, когда-то записанный с его слов, о бабушке с незрячими глазами, но всёвидящим, чутким сердцем… Может, через его образ предстал мой дед, который не знал меня и которого я не видела никогда?

Прошли в Рауда, вышли и стали ждать ту женщину из нашей группы. Она нашлась на площади, как мы и предполагали. Накинулась на своих подруг, обвиняя их в том, что они бросили её.

Так ведь ты сама побежала вслед за теми, мы даже не успели удержать тебя, удивились женщины.

Нет, вы меня бросили, оставили, обиженно, сердито утверждала она. Слёзы наворачивались у нее на глаза. Она, действительно, была убеждена, что её просто-напросто бросили.

После обеда – а это была суббота –  мы за двадцать риял вновь поехали к мечети Аль-Куба, в которую желательно ходить по субботам, так как Пророк посещал  мечеть Аль-Куба  именно  в этот день. Надо бы остаться в мечети на ночь, чтоб уж наверняка отмолить  право умры за предков, но уже нет сил. И остаётся только слушать по утрам призыв муэдзина к молитве и при свете фонарей наблюдать, как в сумерках люди стекаются к мечети со всех сторон…

Когда-то, как повелось исстари,  через шесть поколений, чтобы ещё теснее скрепить узы родства, решили провести сүек жаңғырту: бабушку Бексулу (она была потомком старшего сына пращура) выдать замуж за потомка его же младшего сына Тажкена. Первенцу дали имя Жиеналы, имея в виду, что он является потомком по женской линии. Предположительно в двадцать два или двадцать три года бабушка осталась вдовой, когда арестовали деда.

Родовой перстень, доставшийся от бабки, я носила всегда. Он отличается от перстней биев, батыров, чингизидов.

Однажды я показала этот перстень одному из дальних родственников и спросила: знает ли он, что это  перстень  рода кожа. Тот удивился, тщательно рассматривал и вдруг… поцеловал мою  руку.

   Стороннему глазу – просто мужчина целует руку женщине.

   Посвященному ясно – он отдаёт долг предкам, он читает её, да и свою  родословную.

Маме было девять лет, когда скончалась её мать Патима. Говорят, она долго болела и ушла молодой. Мама была сдержанной, немногословной.  Только однажды она, как всегда скупо, коротко рассказала, что после кончины матери долго не могла в это поверить, не могла свыкнуться. Каждый день выходила за ворота и вглядывалась в каждую женщину вдалеке, а тогда у всех была почти одинаковая одежда – белая шаль на голове да черное плющевое пальто. Ей все казалось, что мама идет в конце улицы. Однажды, когда она, как всегда, стояла у ворот, подъехал на коне её отец, крикнул жену (к тому времени он женился второй раз), та вышла и увела её.

И вдруг подумалось: все тридцать лет после ухода мамы, единственного ребенка Патимы,  пожалуй, никто не прочитал ни одной молитвы за упокой души её, Патимы. Я – точно не читала. Все, кто помнил её, ушли из жизни давным-давно. Говорят, через поколения кто-то из потомков перенимает черты одного из предков. Если это так, то моя младшая сестрёнка Клара, которая ушла из жизни на шестьдесят четыре дня раньше, чем наш  единственный брат, наверное, была похожа на Патиму. Во всяком случае, она повторила судьбу своей  матери  Мнуары (на арабском  языке – Мнаувары, Лучезарной). Понимая и прощая  человеческие слабости и пороки, отдавая  всё тепло своего сердца, все силы окружающим, не требуя ничего взамен и довольствуясь малым, она выбрала свой путь, своё оружие в жизни – кротость, смирение, безропотное служение семье, близким. Только любовь и терпение (а терпение – это и великий подвиг, и мужество) – двигали ею, моей бедной сестрой. Она была человеком, несущим свет, согревала всех теплом своего большого, доброго сердца. Кроткая, безответная, беззащитная, как махонький эфемерный ярко-красный или ярко-жёлтый тюльпан со скрюченными узко-длинными стеблями-листочками на серо-бежево-коричневых глинисто-песчанных дюнах родного края, где и дождь-то бывает раз-два в году, а беспощадно обжигающий то зноем, то стынью степной ветер не утихает никогда, разнося перекати-поле (розу Иерихона казахских степей) Бог весть куда. А маленький тюльпанчик крепко-глубоко держится корнями-луковицей; а как отцветёт – высохнет на корню, не поддавшись ни ветрам, ни зною, ни морозу.

День девятый,    26.04.15 

Домой!

В тот вечер (а в ночь уже уезжать), наконец, одной из паломниц надо было  решиться:  брать или не брать то заветное колье с драгоценными камнями, которое она приглядела. Хоть краем глаза, но каждый день посматривала она на витрину ювелирного магазина, расположенного неподалеку от мечети Пророка.

Да, надо решать. Стоит не так уж и дорого, если учесть, что всё-таки оно из Священного города, из лавки неподалеку от Священной мечети. Да и деньги ведь есть. Нет, надо брать!

И вот, наконец, примеряется то заветное ожерелье. Блестит-то как! Как озаряет, словно подсвечивает  её смуглое, до бронзовости, лицо… освящает… Как загорелись глаза, они стали вроде бы даже  больше! Ах, какая красота. Старой шеи словно и не замечаешь, когда блестит на ней такая красотища. Ох, возьму… На парень, бери деньги!

За час до полуночи она вместе с товаркой вернулась в номер. До отъезда оставалось три часа. Чемодан собран, ожерелье куплено – можно спокойно полежать, отдохнуть. Подруги оставили зажженным ночник и даже, кажется, немного вздремнули, как вдруг она вскочила, схватила сумку со стола, стала судорожно рыться, шурша полиэтиленовыми пакетами, затем заметалась, ища другие сумки и сумочки, заплечный рюкзак. И тишину комнаты прорезало зловещее, тихое: «ойбай!»

Чё-чё случилось?!   спросила в полудреме её товарка.

Ойбай, ойбай! – уже громко запричитала она, ожерелье забыла в лавке! Заплатить заплатила, а взять не взяла! Ну дурра ли? Ох, дуррра, ох, ненормальная, я же ненормальная! Наверное, закрыта лавка-то уже, сколько времени? Ох, уже  час ночи, конечно, закрыта, кто будет меня ждать! Ойбай, ойбай, что делать-то?! Ойбай!!!

И слово, которое аульные бабы употребляют всуе, а при похоронах на этом слове делается логическое ударение (без него не обходится ни один ритуальный плач-песня), зазвенело в тишине полуосвещённого номера, словно слово ключевое, верно найденное, по которому можно найти сегодня в Гугле всё, что душе угодно.

Напарница, приподняв голову с подушки, посоветовала вытряхнуть всё, более внимательно искать и прочее, что советуется в подобных случаях. Но слово – ключевое, зловещее, на все случаи потерь и бед жизни, мелких или больших, то взвивалось громким визгом, отскакивая от потолка и стен узенького, как гроб, номера, в котором в ряд стояли три койки, то раздавалось приглушённо, с горестным придыханием-восклицанием, словно впитываясь в силиконовое содержимое одинаковых постелей.

Уж перерыты все пакеты, вытряхнута основная сумка, проверены дополнительные –  сумочка-почтальонка, кошельки и пакетики: сомнений не оставалось – ожерелья нет, как нет и той огромной суммы, которую так долго она не могла решиться потратить на эту драгоценность.

Ойбай, что делать? Что делать-то?! О, Алла, что делать, О Кудайым, что я за дурра, что за дурра, что за полоумная такая уродилась? – продолжала причитать она.

Заговорила и третья женщина, которая до сих пор молчала. Конечно, ей было жаль бабу, вон как убивается. Но нельзя же так-то, всё-таки вещь пропала, а не человек.

Слушай, успокойся! Ведь это всё-таки всего-навсего вещь! Ты что, вдруг тебя сейчас удар хватит… Считай, что садака, пожертвование  дала. Успокойся!

Да-да, садака… Садака! О, Алла! Да-да, надо успокоиться… Пойду схожу, посмотрю, конечно же магазин закрыт, но все же…

Да куда ты? Посмотри в окно, все лавки закрыты, ты зря просто пробегаешь. Успокойся! Значит, так суждено.

Да-дда, значит, суждено. Не зря я так долго не решалась, значит, так тому и быть, Ойбай-ай, ойбай…

Так, пора собираться, уже время. Через полчаса надо выходить к рецепции, третья женщина стала собираться.

Та все сидела, горестно покачивая головой, словно в прострации.

Около рецепции собралась самая активная часть паломников. Они сгрудились около одного старика, который приезжает сюда вот уже в десятый раз. Тот, как бывалый и опытный, делился своим опытом относительно того, в какой таре лучше всего везти домой святую воду. Но многие уже взяли то, что взяли, и опыт старика мог пригодится разве что в следующий раз. А когда он будет этот следующий раз, одному Аллаху и известно.

Женщина со своей товаркой тоже присела неподалеку. Соседка её поинтересовалась опытом старика и подсела к нему: слаб человек, горе другого занимает его внимание ненадолго, жизнь продолжается, он радуется, что в этот раз беда обошла его. А следующий – что ж посмотрим. Третья женщина тоже села поодаль: она с самого начала не принимала участия в их играх-занятиях. Прошло какое-то время, группа собралась почти вся, за исключением двух старух, самых активных до сих пор. Где уж они запропали. Но вот появились и они. Одна из них, которая сухонькая, не торопясь, подошла к  убитой горем женщине и спросила:

Ну, что дашь мне на сүінші  за хорошую весть?

Та сразу же изменилась в лице:

Чево, чё такое?

А вот, ты оставила. Продавец видел нас как-то вместе. Говорит, передай, а то забыла.

Ойбай-ойбай, – но уже в другой тональности и по другому поводу.

***

Вновь тот же долгий путь. Но уже домой.

Осуществив своё намерение прикоснуться к генеалогическим, религиозным,  духовным корням, пройдя путь, который не суждено было пройти предкам в земной их срок, и  прося Создателя об упокоении их душ, о месте их в высших эмпиреях, понимаю, что начался новый этап моей жизни. И мой долг  перед родом не исчерпывается только паломничеством.

Пусть простят меня все, кого когда-либо чем-то обидела, бывала порой нетерпима к их слабостям, не всегда считалась с их мнением. Часто суетное, сиюминутное брало верх, раздражалась по любому поводу, не ценя, не благодаря Создателя за сам факт своего существования. Пусть  мои ошибки не отразятся грузом на судьбах моих детей, внуков. Пусть моя любовь поможет им в жизни, пусть они гордятся своими корнями и почитают предков, не теряют духовной связи с ними. Отец часто повторял: «О Всемогущий,  дай силы сохранить честь и достоинство своё в обоих мирах». Аминь.

***

Где было знать мне тогда, тоскуя по родителям, что горькая, безутешная тоска только предстоит мне: через семь с половиной месяцев ушёл из жизни мой муж. Говорят, первыми уходят лучшие, и тяжело тому, кто остаётся. В минуты горя, тоски, безысходности, вдруг спасительная память вынесла из глубин-пластов счастливых лет совместной жизни бессмертные строки рубаи суфийского поэта, поразившие когда-то:

      Пока у меня есть душа,

               смешаю её с ржавчиной печали о тебе,

       Пока будут слезы, буду проливать

                в начале  твоей улицы.

        Когда настанет утро Страшного суда,

                 с любовью к тебе

         Из праха твоей двери, вопия, я восстану.

Неважно, что приведены они «иллюстрацией к поступку»  в книге Шихаб ад-дина «Житие Амира Кулала», там, где Амир Кулал урезонивает-осаживает Бахауддина Накшбанди, считая, что тот переоценивает свои успехи на мистическом пути.  Потрясло и то, что рубаи было украшением рассказа, имевшего отношение к Накшбанди:  мы совершили трехкратное паломничество в Касри-Арифон близ Бухары  в Мавзолей Накшбанди. Пусть суфийский поэт имел в виду любовь иную, любовь, как высшее проявление к Высшему Идеалу, но я принимала эти строки как нечто, имеющее отношение ко мне, в значении и назначении, видимом мне, необходимом, как надежный щит. А бессмертные стихи Джалаладдина Руми давали надежду, помогали выжить, выбраться из безысходности:

      Только тело погибает, а душа живёт, светла.

Ствол растёт – не исчезает: исчезает тень ствола.

Умирают отзвук, отсвет – но не сами Звук и Свет.

Помни: пламя не сгорает, вещество спалив дотла.

В тленье празднуя нетленье, от начала бытия

Нас дорога Превращений в гору Разума вела.

Став из праха – минералом, ты затем взошел травой,

Зверь возник из травной кущи – в нём душа твоя жила!

И разумным человеком ты предстал не навсегда:

Эта глина не навеки вид Адама приняла!

Вскоре Ангелом ты станешь, удалившись в горний мир.

И душа стяжает в высях, что внизу не обрела.

Шамс, покинь небес просторы, в бездну тёмную сойди:

Строй созвездий отражают наши смертные тела!..

Через двадцать дней после сороковин, 17 февраля 2016 года, у младшего брата мужа, родился внук. Ему дали имя моего мужа – КыдырАли, Кыдыртай, Кыдыраш. И в этом ангелочке уже есть что-то от него: ведь имя определяет судьбу. А Кыдыке носил имя Святого Кыдыра, о котором написал великий Бунин в стихотворении «Ночь Аль-Кадра»*

                В эту ночь ангелы сходят с неба.

                                                        Коран

        Ночь Аль-Кадра. Сошлись, слились вершины,

И выше к небесам воздвиглись их чалмы.

        Пел муэдзин. Ещё алеют льдины,

Но из теснин, с долин уж дышит холод тьмы.

         Ночь Аль-Кадра. По тёмным горным склонам

Ещё спускаются, слоятся облака.

         Пел муэдзин. Перед Великим Троном

Уже течёт, дымясь, Алмазная Река.

       И Гавриил* – неслышно и незримо –

Обходит спящий мир. Господь, благослови

       Незримый путь святого пилигрима

И дай земле твоей ночь мира и любви!

***

Примечания

*Умра –малое паломничество. Игра слов: умма(араб.) – община.

*Умма – одно из имен автора, которое дал пациент мужа, первый консул Ливии в Казахстане – Идрис Шах, Суфизм

*Пендешілік – человеческие слабости, греховные помыслы, предосудительность

В Библии – Книга Бытия, 16,21 главы, в Коране хадис в изложении аль-Бухари (сборник «Ас-Сахых»)

*По преданию, в последние минуты жизни пророка, Аллах, чтобы не смутить душу своего посланника, представил ангела смерти Азраила в облике красивого молодого человека. Но лик смерти даже в таком обличье оказался настолько нестерпимым, пронизывающим человеческое  существо насквозь неземным хладом, потрясая одним только своим появлением, что даже пророк в предсмертных ужасающих страданиях, говорят, горько воскликнул: «Неужели же настолько тяжко расстаться с душой?!»

*Стихи Р.Жанаева, подстрочный перевод У.Тажкен:

        Заредей де күнасы жоқ

        басында

        Сені жау деп айдап кетті

        жасыңда.

        Енді міне жалғызың да

        қасыңда

        Қалар белгің ғасырлардан

        ғасырға.

*Ночь Аль-Кадыра (Хизр,Хызр,Кыдыр) – ночь Предопределения

*В исламе – Архангел Джабраиль

Алматы, Абу-Даби, Джидда, Мекка, Медина

2015-2018 гг.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ