ИСТОРИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ: СОВРЕМЕННЫЕ ТРАНСФОРМАЦИИ

0
148

Одной из наиболее важных тем современности и ближайшего будущего является, как ни парадоксально, тема осмысления прошлого. В чем состоит смысл истории; каково значение исторической памяти для наших дней и для будущего; как относиться к так называемой «альтернативной истории» и существуют ли объективные критерии в науке истории?
Эти и другие «вечные» и одновременно злободневные проблемы обсудили участники предлагаемой читателям беседы: доктор философских наук, председатель Конгресса религиоведов Казахстана Б. М. САТЕРШИНОВ и доктор философских наук, вице-президент Казахстанского философского конгресса С. Ю. КОЛЧИГИН.

Сергей Колчигин: Я знаю вас очень давно, причем не только как философа и религиоведа, но и как профессионального историка, исследователя проблемы исторического сознания. И потому хочу обсудить с вами ряд вопросов, которые меня в той или иной степени тревожат. Да и не только меня, я уверен.
В эпоху глобализации и системного кризиса общества неизбежно обостряется старый вопрос о характере исторического процесса, о его движущих силах. Как известно, интерпретации хода истории философами, историками, антропологами весьма различны и порою имеют взаимоисключающий характер. Так, если мыслитель настаивает на том, что миром движут идеи, то возникает вопрос: откуда берутся сами идеи – не из условий ли материальной жизни? Если утверждается, что миром движет материальный интерес, то разве ему не в силах активно и творчески противостоять идеи и воля людей? Наконец, если считать, что миром движет природный фактор, то разве можно исчерпать этой характеристикой сущность человека? Разве человек – сугубо природное существо?
Трудно не согласиться (во всяком случае, в этом конкретном вопросе) с выдающимся историком Петром Бицилли, который в своих «Очерках теории исторической науки» писал о том, что вряд ли можно указать область, где царило бы столько разногласий – и притом по самым существенным вопросам, – как в дисциплинах, объемлемых общим именем теории истории. Это действительно так, и, думаю, вы согласитесь с этим, Бахытжан Менлибекович. Но почему же возникают всевозможные и многоразличные интерпретации истории, в силу каких факторов? Как вы полагаете?
Бахытжан Сатершинов: Вопрос настолько глубок и обширен, что я отвечу на него только в самой общей форме. Многоразличные интерпретации истории возникают потому, что все названные вами, Сергей Юрьевич, стороны исторического процесса действительно имеют место, – хотя это всего лишь стороны, то есть частичные проявления многовековой, многоплановой истории как реального феномена. Отсюда и причины своего рода ее «неуловимости»: огромность отрезков времени, невозможность (по крайней мере, пока) увидеть начало человеческой истории и твердо установить самые первые шаги человечества. Ну и, конечно, разброс человеческих сообществ по классовому, страновому, этническому, языковому, религиозному и другим признакам.
С.К.: Не оттого ли сегодня весьма активно распространяются идеи и материалы так называемой «альтернативной истории», «новой хронологии» и «фолк-хистори»? Распространяются всюду, в том числе у нас в Казахстане. То и дело в интернете можно прочесть, что Христос – едва ли не «протоказах» или, по другому мнению, «протоукраинец»: или о том, что все предшествующие века истории – не более чем ложная информация, внушенная таинственной злокозненной «Матрицей», которая манипулирует нашим сознанием в каких-то своих интересах.
При этом надо подчеркнуть, что авторы «новой хронологии» подчас, вероятно, правы в критической части, когда, например, с недоверием относятся к традиционной хронологии Ж. Скалигера. Но они неубедительны для грамотного и мыслящего человека в части «позитивной». Тем не менее альтернативная история имеет много сторонников, она весьма популярна в широких кругах, а это вызывает естественное беспокойство за состояние молодых умов. Авторы околонаучной парадигмы истории утверждают: официальная историческая наука сообщает нам неверные и даже намеренно искаженные факты и интерпретации. Сомнению при этом подвергаются иногда и те факты, которые вообще невозможно опровергнуть (так называемый негационизм в исторической науке), поскольку те обладают достоинством подлинности, подтвержденной многократно, и множеством свидетельств. Например, то, что в 1812 году в России шла отечественная война против войск Наполеона, или то, что 90-е годы ХХ столетия были годами обретения независимости постсоветскими государствами.
Факты, конечно, не всегда отрицаются сторонниками альтернативной истории, однако оценка им дается подчас абсолютно фантастическая.
И это лишь один из многих аспектов проблемы исторического сознания и, соответственно, лишь один из первых моих вопросов к вам, Бахытжан Менлибекович. В чем, на ваш взгляд, причины возникновения и популярности такой «альтернативной истории»?
Б.С.: Что ж, Сергей Юрьевич, поставленный вопрос действительно крайне сложен, тревожен и злободневен. Трансформационные сдвиги исторического сознания современного человека связаны не только с поиском вариантов будущего развития, но и с правильной оценкой исторического выбора прошлого. Безусловно, глобализационные изменения ХХ–ХХI веков, особенно последних десятилетий, экономические, социально-политические изменения, модернизационные процессы в обществе и культуре, проблемы самоопределения и идентичности не могли не повлиять на язык интерпретации истории, на ее теоретические подходы, в целом на развитие историко-теоретической мысли. В связи с этим в мировой и оте­чественной исторической науке появились, как грибы после дождя, альтернативные историософские методологические идеи: цивилизационные, синергетические, дискурсивные, интегральные, даже математические модели истории и т. д. Вы правы, в них имеются серьезные концептуальные стороны, но и спорные риторические моменты.
В традиционной, или официальной исторической науке существовали в основном две парадигмы: монистическая и плюралистическая. Монистический подход включает в себя марксистскую формационную концепцию, которая основным детерминантом общественного развития считает способ производства и выделяет пятиступенчатую периодизацию, а также теорию постиндустриального общества. В ней основным детерминантом является технический фактор и выделяются три исторических типа общества: традиционное, индустриальное и постиндустриальное (информационное, технотронное, телекоммуникационное, био- или нанотехнологическое и т. д.). А в основу цивилизационной парадигмы (она берет свое начало от учений И. Г. Гердера, Н. Я. Данилевского, О. Шпенглера, А. Тойнби и других) легло множество разнородных концепций, которые признают равноценность разных исторических единиц, но в ней отсутствует решающий детерминант общественного развития.
С.К.: Тут я вполне с вами соглашусь. Формационный и цивилизационный подходы делают историю более или менее обозримой и потому относительно понятной. При этом сила формационного подхода в том, что он, пусть и в первом приближении, улавливает восходящий вектор всемирной истории, ее продвижение к совершенствованию человека и общества. Ну а сила культурно-цивилизационного подхода – в том, что он не сводит прошедшую историю к абстрактным обобщениям, а видит конкретные, региональные и этнокультурные проявления и уникальные феномены в историческом процессе. Оба подхода, на мой взгляд, не отрицают друг друга, а, напротив, дополняют. Если, конечно, не заострять внимания на их различиях, а понять эти концептуальные подходы как можно отчетливей и постараться их гармонично соединить. Быть может, удерживая в сознании образ возвышающихся кругов. Ведь так оно и происходит в реальном историческом движении.
Б.С.: Да, у обеих парадигм есть и сильные, и слабые стороны. Например, формационный подход не мог объяснить «эндогенное» развитие восточных обществ, поэтому в свое время разгорелись дискуссии об «азиатском способе производства» (вспомним В. В. Струве и А. Я. Гуревича; у нас в Казахстане – спор между С. Е. Толыбековым и Д. К. Кшибековым). А кочевое общество вообще выпало из схем обоих парадигм.
То есть традиционные методы официальной исторической науки показали неспособность объяснения существующей картины мира, а это в итоге вызвало недоверие общества к профессии историка. Поэтому историки ринулись к другим социальным наукам, и, таким образом, историческая наука, как ни прискорбно, начинает сходить со своей предметной орбиты.
Проблемы соотношения нарративной истории и теоретической истории, глобальной истории и локальной истории, макроистории и микроистории, объективизма и субъективизма, массового и индивидуального исторического сознания, вообще историцизма и антиисторицизма и т. д. произвели «историологический переворот» (по определению русского историка и философа М. А. Барга). После социологизации истории происходят лингвистические, аксиологические, антропологические повороты к истории. Ощущается отход от структурализма, функционализма, предпочитается коммуникационизм, субъективизм. Дескриптивные, прагматические, интерпретативные или герменевтические перевороты – вот что определяет новую теоретическую культуру. Такое состояние исторической науки некоторые считают «методологическим синтезом», а некоторые – «методологическим хаосом».
Эти тренды и тенденции в гуманитарной науке послужили причинами возникновения и популярности «альтернативной истории». Она в постсоветских странах активно распространялась после развала СССР, но зачатки появились еще в недрах советской исторической науки, задолго до перестройки. Например, самобытная теория этногенеза (пассионарности) Льва Гумилева, смелые лингвистические подходы Олжаса Сулейменова в книге «Аз и Я». Официальная наука охарактеризовала их тогда как «folkhistory» и как «псевдоисторию».
Но после «парада суверенитетов» в постсоветском пространстве наряду со здоровой реконструкцией национальных историй начинается «борьба за историю», «приватизация истории», коммерциализация истории. В 1990-х годах масла в огонь подливали небезызвестные идеи о «конце истории», «столкновении цивилизаций». История становится предметом рыночной, политической и национальной конъюнктуры. В исторических интерпретациях появляются элементы тенденциозности, местничества, охоты за сенсацией, шоу-бизнеса, а также крен в сторону этноцентризма (а за ним и эгоцентризма).
Конечно, нужно восстанавливать факты, несправедливо заглушенные под влиянием той или иной прежней идеологии, нужно исследовать «белые пятна» истории. Но не тенденциозным образом. Это противоречит эпистемологическому оптимизму, свойственному исторической науке. Явно противоречит.
С.К.: Позволю себе добавить к сказанному вами. Почему появляется так называемая «лженаука», оппозиционная науке официальной? Может быть, еще и потому, что существует противоречие, своего рода «вилка» между познанием как стремлением к новой информации, с одной стороны, и знанием уже ставшим, апробированным – с другой. В итоге наука порой начинает выступать как некая догма, поскольку уже открыла какие-то закономерности, установила факты. Она требует держаться известного, а известное, тем более превратившееся в догму, не устраивает дотошных мыслителей – или тех, кто просто жаждет научной славы. В своем движении познание выступает именно против догмы, против застывшей системы знаний. Любознательный человек познает, потому что не знает и хочет узнать, а наука, так сказать, знает и потому перестает познавать. Тут, разумеется, важно непременно учитывать, насколько объективен этот пытливый исследователь, стремящийся к открытию нового, в какой мере он критичен и самокритичен.
Б.С.: Да, Сергей Юрьевич, конечно, противостояние догматической науки новым идеям тоже имеет место. Но беда в том, что еще одним характерным признаком так называемой «альтернативной истории» является полное опровержение действительных достижений официальной науки, в частности – советского научного прошлого. Это само по себе является максимализмом, претендующим на монополию исторической истины. Нельзя, конечно, отрицать имеющиеся факты фальсификации истории под влиянием идеологии. Вспомним, к примеру, известный тезис: «История есть политика, опрокинутая в прошлое». Но полностью свести на нет в фактологическом и методологическом плане все достижения прошлой науки нельзя. И в официальной истории, и в альтернативной есть сходные черты, оба направления соглашаются в том, что история имеет смысл, а постигать историю можно либо, как считают одни, монистическим образом, либо, по мнению других – плюралистическим.
С.К.: Бахытжан Менлибекович, а вообще что такое исторический факт? Чем подтверждаются факты истории, тем более если их можно подвергнуть сомнению и даже отрицать их существование (что нередко и делается в альтернативной истории). Иными словами, каково соотношение факта и его интерпретаций?
Б.С.: Согласно одному из множества определений истории, она состоит из отдельных исторических фактов. То есть факты являются одним из ее первейших элементов. Кроме того, история определяется как повествование или интерпретация, как процесс развития или преемственное отношение между поколениями, как прошлое или социальная память, как наука о прошлом и т. д. Информация о важных или случайных событиях добывается либо в разбросанном виде через историческую память, либо в систематизированном виде через историческое знание и познание. Эта информация входит в структуру исторического сознания. И если историческое знание и историческое познание являются составными частями исторического сознания, то и оно, историческое сознание, в свою очередь подразделяется на обыденное и научно-теоретическое.
Далее. Действие исторического сознания раскрывается посредством исторического понимания и исторической интерпретации. Понимание, как известно, является онтологической характеристикой субъекта. Основной проблемой теоретической реконструкции прошлого как раз и является «соответствие понимания», т. е. его истинность. По словам выдающегося представителя герменевтики Х.-Г. Гадамера, науки о духе с помощью философского опыта, практики искусства, а также исторической практики, рефлектируют вненаучными подходами. Историческое понимание по сути своей выступает элементом исторического познания. В контексте культурного многообразия мира оно стремится понять и общее, и единичное, индивидуальное в истории.
А историческая интерпретация (объяснение) является теоретической формой исторического познания, она нацелена на получение нового знания. Вместе с тем историческая интерпретация всецело зиждется на историческом знании и действует на его основе. Историческая интерпретация стремится раскрыть общую систему причинно-следственных связей. В то время как историческое понимание охватывает чувственно-эмоциональную область исторического сознания, а историческая интерпретация составляет рациональную часть содержания исторического сознания.
Как я уже говорил, историческое сознание делится на обыденное и научное. Обыденному историческому сознанию свойственны бессистемность, стихийность, эмоциональность, стереотипность и синкретизм. Ну а научное историческое сознание посредством эмпирического и теоретического познания придерживается принципов логического, рационального и категориального мышления.
С.К.: Бахытжан Менлибекович, вы верно подчеркнули: типология исторического сознания крайне важна, нельзя забывать, что наука и познание, в том числе историческая наука и историческое познание – многомерны, они имеют несколько уровней, содержат различные стороны, поворачиваются к нам разными гранями. В этом отношении хочу добавить и то обстоятельство, что явная история, быть может, не более чем поверхностный слой развития человечества. Она представляет собой события, конкретные даты, персоналии и фиксируется в летописях, официальных документах, видеофильмах… Но явной, эмпирической истории, вероятно, недостаточно, так как события и люди не понятны сами по себе, вне экзистенциальных, аксиологических, культурных, экономических и других контекстов. Поэтому, если в науке господствуют фактография и произвольные, субъективные трактовки, то это создает неизбежную путаницу. Факты, которыми при этом оперирует историческая наука, ничего не доказывают как таковые, следовательно, порождают парадоксальную ситуацию: недостоверными или плохо осмысленными фактами, так сказать, умножается отсутствие фактов достоверных. В силу такого запутывания реальной истории бурно расцветает и укрепляется ее конъюнктурная интерпретация. А из этого вновь возникают взаимоисключающие философские интерпретации. И так без видимого конца, точно сказка про белого бычка.
Неудовлетворенность эмпиризмом исторической науки породила во многих умах предположение: в истории есть более глубокий слой, более глубокий уровень событий. Не в истолковании истории, а в самой истории как реальном процессе. Не из этого ли понимания вырастает религиозно-мистическая идея «священной истории» – то есть истории сложных взаимоотношений человека, человеческого общества с метаисторическими факторами: Богом, ангелами, демонами, внеземными посланцами?
Я имею в виду, что исторический процесс содержит внутри себя двуединство материального и духовного (грубого и тонкого, низкого и высокого, человека «внешнего» и человека «внутреннего»). И вся история, которая продолжается до сего дня, – это развертывание отношений между ними: иногда конфликта, иногда диалога. Человек – существо, мечущееся между природно-инстинктивным и духовно-нравственным началами.
Б.С.: Интересная идея. Я думаю, она стоит того, чтобы всесторонне обдумать ее в особом порядке. А пока завершу свою мысль о научном и обыденном историческом сознании. Дело в том, что «открытия» представителей альтернативной истории, во многом ориентированы на массовую аудиторию и рассчитаны на свойственные особенности обыденного сознания. Они учитывают стереотипность мышления, например, «раньше было хорошо (или плохо)», «образ врага» и т. д., используют методы индивидуализации, метафоризации и т. д. В качестве подтверждения им служат буквально все обычные источники, начиная от свидетельств очевидцев и сообщений СМИ до текстов художественных произведений. Что касается официальной исторической науки, там источниками принято считать письменные, археологические, этнографические артефакты. Сегодня в этот перечень активно включаются генетические данные. А в традиционном казахском кочевом обществе существовала своеобразная степная устная историология – традиция шежире. Об особенностях этого жанра исторического знания писали в свое время Ч. Валиханов, М. Ж. Копеев, а позже В. П. Юдин, А. Сейдимбек и А. Кодар. Исследованием этой области исторического знания занимается специальная научная дисциплина – источниковедение.
С.К.: Так что же такое историческое познание: наука или некое мифотворчество? Многие сегодня, включая и некоторых философов и историков, всерьез задаются этим вопросом. Чем дальше от прошлого, тем неведомей оно становится, и тем больше измышлений возникает о прошлых царствах, битвах, героях. А поскольку мы никогда их не видели и не могли видеть и знать непосредственно, то не можем по-настоящему сопереживать им, прочувствовать их жизнь в полной мере. И многие начинают задаваться тревожными вопросами. Не есть ли вся наша жизнь как движение вперед – ускользающая реальность, а может быть, даже иллюзия?. Не значит ли это, следовательно, что наука истории имеет дело с историей книжной, археологической и архивной, то есть косвенной, не реальной? Проще говоря, не есть ли историческая наука – конструирование мифа?..
Б.С.: Вопросы действительно тревожные, потому что связаны с самим смыслом человеческой жизни. Но не все здесь обстоит так однозначно, как может показаться. Попробую ответить на этот очень серьезный вопрос, начав немного издалека.
Сам процесс истории мы называем историей, а научную дисциплину, которая занимается его исследованием, именуем исторической наукой, или, на греческий лад – историологией. Историю же об исторической науке принято называть историографией. Кроме того, выделяют нарративную историологию (которая господствовала почти на всем протяжении ее развития) и теоретическую историологию (это относительно новая дисциплина). Исследованием общей природы истории, сущностью исторических явлений, сути основных законов и движущихся сил истории занимается философия истории, или историософия. Из ее недр появляется теория исторического познания – историческая гносеология, или историческая эпистемология (на сегодняшнем языке), которая занимается исследованием особенностей исторического познания.
Каким образом осуществляется историческое познание? Этот вопрос впервые поставили неокантианцы. Поиск сущности исторического познания связан с кризисом идеи объективной истории в гуманитарной сфере. В западной философии решение вопроса о возможностях исторического познания отражено в таких направлениях, как «философия жизни» (В. Дильтей, Г. Зим­мель и др.), экзистенциальная аналитика и герменевтика бытия (М. Хайдеггер) и неогегельянская концепция об идентичности исторического бытия и мышления. Позже появляется новое видение взглядов на историю и общество во французской школе «Анналов» (М. Блок, Л. Февр, Ф. Бродель, Ж. Дюби, Ж. Ле Гофф и др.). В ее исследованиях используются кросскультурные методы. А новая волна нигилизма к истории, связанная с отрицанием всех норм, была инициирована в постмодернистской школе философии, в частности, в «Археологии знания» Мишеля Фуко.
С.К.: Мне кажется, есть еще одна причина подобного нигилизма. Причина довольно парадоксальная. Наука вот уже полтора-два столетия – лидер общественного сознания; не будет преувеличением утверждать, что современный человек живет наукой. Его и в школе учат как будущего ученого, ничуть не меньше. Поэтому все мы в той или иной мере чувствуем себя причастными науке. И вот тот, кто действительно жаждет быть ученым, однако не в состоянии сделать большого, серьезного открытия (ибо это удел одного гения на миллион), начинает искать, что бы такое открыть. Всеми правдами и неправдами – иначе зачем же его учили всевозможным наукам и научным методам? И, найдя самомалейшую возможность, некий нюанс, которого прежде никто не замечал, этот ученый раздувает свое маленькое открытие до масштабов вселенской сенсации.
Б.С.: А в итоге сегодняшняя ситуация в исторической науке, которую можно охарактеризовать как методологический хаос, как раз открывает дорогу историческому мифотворчеству. Многие историки, пользуясь этой ситуацией в исторической науке, отдаляются от научных принципов и удовлетворяют запросы потребительского общества и массовой культуры.
С.К.: Говорят, что наука истории ­– это способ самоутверждения и самовозвеличивания государств и народов. Можно ли с этим согласиться и в какой мере?
Б.С.: С конца ХIХ века проблема историзма, или историцизма, стала предметом различных дискуссий. Еще Наполеон Бонапарт говорил, что «история соткана из лжи, в которую все верят». Фридрих Ницше писал «о пользе и вреде истории». Есть известная фраза, высказанная Ральфом Уолдо Эмерсоном – «в сущности, никакой истории нет, есть только биографии». Позже Карл Поппер в своей популярной книге «Нищета историцизма» подверг критике законы исторического познания. Из общего контекста трудов Поппера напрашивается вывод: раз историцизм не вмещается в рамки либерализма, то он становится врагом «открытого общества».
Однако необходимо учитывать, что в целом ревизия индивидуального и социального опыта и память о прошлом осуществляются через призму ценностей. Полное стирание памяти прошлого приводит не только к физиологической, но и социокультурной амнезии. Хорошо известно, как в романе «Буранный полустанок» Чингиз Айтматов описал древнюю технологию превращения человека в манкурта – бездушное рабское создание, утратившее историческую память, духовные ценности и порвавшее связь со своим народом. Несколькими годами ранее в повести «Кюйши» Абиша Кекильбаева впервые в истории появилось понятие «манкурт». Отсюда термин «манкуртизм» вошел в лексикон, культурный оборот современной цивилизации.
В науке существуют различные типологии исторического сознания и социальной памяти: мифологическая (Н. С. Вольский), эпическая (М. Блок), архетипная (К. Г. Юнг), культур-антропологическая (Л. Леви-Брюль, М. Мид), психологическая (В. С. Выготский, А. Н. Леонтьев) и другие. Социальная память в трудах эстонского философа Я. Ребане рассматривается как эвристический принцип научного познания, а в работах В. Д. Колеватова раскрываются когнитивные стороны социальной памяти.
После крушения марксистской идеологии в постсоветских странах наблюдается отход от европоцентристских взглядов, возрастает общественный и научный интерес к реконструкции исторических фактов, к восстановлению исторического самосознания. Но, конечно, проблемы самоопределения и поиск духовных ориентиров будущего развития не оправдывают стратегию «начать все с чистого листа» и принять чужеродные западные стандарты. Духовный и технологический «плагиат» не только не решает проблему конкурентоспособности, но и может привести к потере национальной идентичности и культурной самобытности. Поэтому задача координации традиций и новаций, истории и современности, самобытности и модернизации становится острой и заставляет осваивать глубинные субстраты исторического самосознания. Программные статьи Нурсултана Абишевича Назарбаева «Взгляд в будущее: модернизация общественного сознания» и «Семь граней Великой степи: модернизация исторического сознания» написаны в русле именно этих актуальных задач.
С.К.: Говоря о самосознании народа, видимо, следует четко развести два смысла понятия «миф». Ведь в своем первоначальном значении миф, мифологическое сознание как повествование о богах и героях – это отнюдь не выдумка для устрашения врага, а действительное самосознание этноса. Это форма его самоуважения, без которого не может существовать сам этнос как таковой. Это и форма объяснения генезиса мира и человека – по сути дела, первая форма исторической рефлексии. Недаром Николай Рерих писал, что о незначительном и жалком не слагают легенд.
Но сегодня под «мифом» и «мифотворчеством» чаще имеется в виду способ искусственного пересмотра истории. Поэтому с особой остротой встает вопрос – каковы же критерии объективности исторического познания.Что говорит по этому поводу история как наука, Бахытжан Менлибекович? Существуют ли в исторической науке твердо установленные и общепринятые критерии такого рода?
Б.С.: В научном познании объективность определяется как объектность (возможность описывать как предмет существует сам по себе, без вмешательства познающего субъекта), как истинность в классическом смысле (полная адекватность научного знания действительности) и наконец, как интерсубъективность, то есть приемлемость для определенного научного сообщества. Что касается достижения объективности исторического познания, то оно является условием возможности исторического знания в целом. Вместе с тем оно продолжает оставаться неразрешенным вечным вопросом исторической науки со времен Фукидида: возможна ли историческая объективность?
Такая объективность достигается в историческом познании правильно выбранной методологией. Исторически первоначально проблемы методологии разрабатывались в рамках философии (гносеологии). Методология тесно связана с логикой (формальной), а так как исторический ракурс имеет двойственный «фактуально-нормативный» характер (К. Лоренц), то гипотетико-дедуктивный метод представляется наиболее оправданным для применения в исторической науке. С одной стороны, этот метод позволяет утверждать вот что. Даже не имея критерия исторической истины (ведь цель науки – не достижение истины, а приближение к ней, ибо возможности истины ограничены интерналистской перспективой, концептуальным каркасом и несовершенными от природы познавательными способностями), – так вот, даже не имея критерия исторической истины, мы интуитивно стремимся к ней, к этой истине. С другой стороны, гипотетико-дедуктивный метод обеспечивает развитие исторического знания путем переинтерпретации известных фактов в свете новых следствий, вовлечением в научную сферу новых проблем, порожденных новыми предположениями и теориями. Таким образом, мы отличаем исторические феномены от исторических ноуменов, эксплицируем теоретическую и ценностную нагруженность исторических фактов. И, конечно, используем эвристический потенциал исторических дискуссий и сохраняем ориентацию на постоянный поиск исторической истины. Будем готовы и к пересмотру ранее полученного знания в свете новых следствий изучаемых исторических событий.
С.К.: Иначе говоря, объективность в историческом познании достигается благодаря наличию прямых свидетельств очевидцев события, соответствующих документов, кадров кинохроники и других подтверждений, идущих с разных сторон, от независимых наблюдателей и т. д. В противном же случае, то есть вообще отрицая критерий исторического движения и его объективного познания, мы отрицаем сам смысл истории.
Кстати, тут есть любопытный и немаловажный нюанс. Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что наука истории – пока еще не совсем наука, не вполне ставшая, в классическом смысле слова, теорией. Потому что и сама реальная история пока еще только предыстория – хаотичная, сумбурная, разорванная на множество фрагментов (локальных историй и т. п.).
В связи с этим хочу заострить внимание на крайне важном моменте. Событие становится историческим только спустя время. Иными словами, историческим оно становится не для себя, не само по себе, не тогда, когда оно происходит в текущем настоящем, а для нас, тех, кто оценивает его спустя годы и столетия. Вектор исторических событий всегда направлен в будущее. И мы оцениваем прошлое событие из наступившего будущего, ставшего настоящим. Это означает, что «большое видится на расстоянии», однако само расстояние и та социально-культурная и социально-психологическая ситуация, что сложилась теперь, в настоящем, делает прошедшее событие неоднозначным, заставляет интерпретировать его так и эдак, порой на самый субъективный манер.
Б.С.: Верно. Объективность знания считается одним из критериев научной рациональности, однако субъективные и ценностные факторы исследовательской деятельности ставят под сомнение научный статус некоторых гуманитарных дисциплин, в частности – истории. В репрезентации прошлого существует целый ряд факторов, например: партийность, идеологическое влияние, ценностные предпочтения, тенденциозность, селекция фактов, дискуссии, больше похожие на политические дебаты, и т. д. Осознание или критика методологической ограниченности исторического объективизма порождает обратный его ракурс – исторический релятивизм, не так ли?
С.К.: К тому же человечество, к сожалению, пока что разобщено – отсюда различия в интерпретации исторических фактов и даже в их утверждении или отрицании.
Но когда (и если) человечество превратится в гармоничное целое, подобное единой семье, тогда оно начнет эволюционировать. На основе духовности и разума. Эта одухотворенная история единого человечества будет подлинной, истинной историей, реальным прогрессом человека и человечества.
Б.С.: Возможно, так и будет, но в целом пока еще трудно говорить о твердо установленных общепринятых критериях в исторической науке. Отсутствие общепризнанных парадигм означает неизбежность «теоретического анархизма» в гуманитарных науках, ибо здесь нет «единственно истинной теории». Поэтому множественность конкурирующих между собой концептуально-те­оретических схем социальной или исторической реальности – это не столько аномалия, сколько норма.
С.К.: Что ж, пожалуй, основные моменты проблемы мы обозначили и, как мне кажется, с необходимостью заострили. В дальнейшем философам и гуманитариям предстоит большая работа по уточнению методологии исторической науки, углублению исторических знаний. Пока же можно, я думаю, сделать ряд выводов из нашего разговора.
Что делает науку истории именно наукой, а не любительским занятием? Те факты, против которых идти невозможно.
Есть, разумеется, различные интерпретации одного и того же факта. Но потому диапазон альтернативной истории и широк: от смелых новых подходов до чрезмерно вольных, можно сказать – волюнтаристских трактовок.
Б.С.: При этом научность исторического познания, как и любой познавательной деятельности, состоит в сопоставлении фактов, в тщательном изучении документов (этих своеобразных «улик» в историческом «расследовании»), в анализе и синтезе, в использовании многих других общенаучных методов. В целом объективность здесь зависит от глубины и всесторонности осмысления. А также точности анализа и строгости выводов. И еще – от честности исследователя. Честности, которая нередко требует настоящего мужества.
С.К.: Да, люди сами творят историю, поэтому каковы люди – такова история как наука и как реальность.
Наконец, сделаем вывод и о том, что в историческом сознании сегодня происходят серьезные трансформационные сдвиги, о которых вы, Бахытжан Менлибекович, упомянули в начале нашей беседы. С одной стороны, это сдвиги в сторону «альтернативной истории», порой любопытной и остроумной, но почти никогда не убедительной. С другой стороны, это сдвиги в сторону актуализации богатого наследия прошлого, уяснения тех высоких достижений, которыми отмечена история человечества и, в частности, прошлое Великой степи.
Б.С.: И в этом отношении самое главное для человека как личности – стараться соответствовать лучшим заветам предков, лучшим урокам истории. Только тогда мы сумеем пройти в будущее – точнее, создать это будущее, сотворить новую историю. По высшим образцам человечности.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ