ВРЕМЕН СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ

0
57

Мурат Ауэзов,
культуролог

Махамбет, Абай, Магжан, Ауэзов – всегда можно было склонить к компромиссу.
Покаянное письмо О. С. может быть оправдано с точки зрения традиционной этики.
Формирующееся национальное самосознание народа не может с этим мириться.
«Не убудет»? Нет, убудет. В реальной истории мы выпрямляемся, обретаем линейность. «Шаровое» поведение – малодушно с точки зрения новой реальности, преступно с точки зрения становящегося национального самосознания.
Лучше погибнуть, чем терпеть унижения. Что, как не унижение, оскорбление национального достоинства есть акт принуждения писать – под давлением?
Обнаруживаются предельные границы маргинальности. Становится ясным, что социальная основа духовного функционирования О. С. – маргинальность, не сумевшая перерасти в факт национального самосознания. Он остается на рубеже культур и – закономерно – на стыке пышной бравады с признанием своего бессилия.
Наш Коран и наша Библия – «Да не погибнет тюркский народ! Да будет он народом!»
Этика готовит идеологию, политику, национально-освободительное движение.
Нравственно – безнравственно – эти категории должны работать активно в современном общественном процессе.
Наблюдается заметное несоответствие между динамикой роста национального самосознания в умах тех, кто некогда (в 60-е годы) взялся за это серьезно, и динамикой роста национального самосознания в умонастроениях подрастающей молодежи. В мышлении, занятом гражданственностью, процессы происходят динамично, драматически, достигают предельной остроты, критической точки. В реальности результаты этого мышления не обнаруживают существенных плодов своего воздействия. Не говорит ли это о том, что в формировании национального самосознания в период 60-х годов основную, решающую роль сыграли субъективные факторы? Такие, как Хрущев с его критикой культа, подготовившей инакомыслие, как О. С., «Жас Тулпар»? Совокупность этих факторов сформировала мощное, вполне сложившееся явление в масштабах национальной культуры, однако это вспышка, а не долгое, ровное пламя. КД-60 не сумело затронуть глубинных чувств и старшего поколения. Явление существует, набирает силу, достигает важных результатов, но в то же время – как бы в стороне от общекультурного процесса, изолированно от него. Будоражит, волнует, привлекает, отталкивает – но все на уровне бытовых эмоций. Еще не захватывает, не подчиняет, не убеждает безоговорочно. Для того чтобы в конечном счете оно не осталось лишь в памяти историков как занимательный прецедент, ему необходимо постулировать собственную программу четче, шире, решительней. Необходимо прорастать сквозь оградительные заслоны, воздвигаемые а) сознательно – идеологическим аппаратом ЦК, б) бессознательно – инерцией массового народного мышления и экзальтацией, невротической торопливостью маргинальных патриотов. Необходимо найти выход к здоровому ядру национальной интеллигенции, ощущающему свою принадлежность к исконному, нерасшатанному национальному бытию и в то же время – достаточно чуткому к переменам, проблемам, не лишившемуся желания своим участием формировать суверенную национальную действительность. Один из эффективных путей – стимулировать обсуждение существенных проблем общественной жизни, придавая дискуссиям остроту и полемичность. Парадоксальное, оригинальное, по виду – абсурдное, мнение может быть тактическим оружием, применяемым хладнокровно, с прицелом. Период обсуждений подготавливает почву для зарождения, вызревания отнюдь не абсурдных идей.
Благоприятное решение судьбы 900-тысячного казахского населения трех аймаков Синьцзяна возможно лишь при условии гражданской войны в Китае, в ход которой мог бы вмешаться Советский Союз – полагает прекрасно осведомленный человек. Возможна ли гражданская война в СССР? Ни одна из платформ русской оппозиции не предусматривает вмешательство Китая в ход вероятных внутренних катаклизмов в Союзе. Впрочем, Амальрик – «Просуществует ли СССР до 1984 г.?» Не знаю работ русской оппозиции и конкретно ее лидеров и теоретиков. Но знаю среду, атмосферу, в которой они пестовали свои убеждения… и не верю им. Брюзжание… и шовинизм. Им интересен О. С. не оттого, что он, со своей этносоциальной биографией, сокрушил Рыбакова, а тем, что сокрушил он Рыбакова. В числе причин, обуславливающих особое, если угодно – лидирующее положение казахской интеллигенции (не номинальной, фактической) среди других тюркоязычных народов России – то обстоятельство, что значительная часть (1/5) народа, к которому она принадлежит, проживает на территории страны, стратегически непримиримой с Россией. Осмысление проблем китайских казахов реанимирует политические функции национального самосознания. Единый народ, разделенный противостоящими силами. Проблемы его могут быть решены как проблемы единого народа, с единой исторической судьбой. Тот факт, что ни один номер издававшегося в Китае с 1949 года литературно-художественного журнала на казахском языке «Шұғыла» не был выписан в Казахстан, свидетельствует о возможностях и уровне национального самосознания в определенный период. Возможности в настоящее время сократились, но все большее число казахов начинает понимать необходимость изучения жизни китайских казахов как проблему собственной исторической перспективы. Три казахских аймака обеспечивают 50 процентов китайского экспорта продуктов мясомолочной промышленности. Живописнейшие места южного Алтая, реки, леса, горы. Богатейшие залежи полезных ископаемых. Кереи, найманы. Поэт Омарғазы, восхитивший Г. Мусрепова во время его поездки в Синьцзян. Физические носители историко-культурной памяти народа. Традиции солидарности, жертвенности в борьбе с колонизаторами. Резервуар свежей, оздоровляющей крови в тело этноса. Арифметический плюс. И – корректирующий момент в оценке событий, происходящих в эпицентрах России и Китая, угол зрения, воспитующий актуальными средствами идеологическое, политическое сознание. Пограничная линия, ее напряженность – линия исторического оптимизма для обеих частей казахского народа. Здесь должно быть локализовано духовно-политическое ядро будущего тюркского государства.
Пункт обвинения – мое выступление на семинаре о войне. Семинар состоялся на военных сборах. Кто-то донес: «Выступал интересно, но…» Подразумевают под «но» немарксистское понимание природы войн. Такие же смутные, полные измышлений, представления о моем «заявлении», якобы сделанном в Индии. Все слухи, слухи, ничего документально подтвержденного. «Но ведь слухи есть, без ветра трава не колышется» – аргумент (?) Обвинения должны быть обоснованы документами – 1. Второе – не отрицаю: мои выступления могут смущать умы. Но что они по существу – идеологическая оппозиция или не-тривиальность, не-банальность? Не лучше ли было бы и не справедливей ли разобраться, попытаться выяснить, понять, а что же именно я говорю, настолько ли криминальное. Ведь криминал очевиден, ясен, однако ни в одном донесении о словах моих – нет этой ясности, определенности. И я этим гордиться не в силах. Информаторы смотрят на меня глазами полицейской, пограничной ортодоксии. Смущает их не то, о чем я думаю, а то, что думаю как-то иначе, не как обычно говорят и думают. Огорчаться их непониманием не следует. Они и не поймут никогда, ибо стражи, а не внимающие, следят за формой, не за сутью.
В прошедшее воскресенье (30.I.77) состоялся необычный прием. В гости приглашены были: монгол (из МНР), алтаец (из Г.-Алтайска), калмычка (из Элисты), киргизка (из Фрунзе), уйгур (из Алма-Аты), казах (из Синьцзяна). Хозяевами были четверо казахов из Казахстана. Все – гуманитарии (историки, филологи, философы). Два поэта. Настоящие поэты, имена их станут известными широко. Удивительная, редчайшая атмосфера взаимной симпатии, взаимопонимания, исключительной доброжелательности друг к другу. В современных условиях азиацентризм имеет духовно-психологическую основу. Не было плоских шуток, «развлекательных» слов. Собрались в 16.00. До 18.30 ели монгольские бозы, сытные, вкусные. Отличаются от мант как вишня от черешни, как кровь от водицы. Ели и вели речь неторопливо, раскованно, сосредоточенно, об Азии, о горах, водах, равнинах. О судьбах тюрков в России, в Китае, в Монголии. Прямая информация об этнографических особенностях. В скальных породах индивидуальных судеб, судеб разделенных народов, измятой, деформированной памяти легко, свободно, естественно проложилось русло единства… забот, проблем, чаяний. Россия и Китай поджимают отнюдь не только казахов. Регион обширен – Центральная Азия. Это был день восхождения на вершины гор… в формах туристической прогулки. Но какая панорама открылась нам! Такое остается в памяти, внедряется в мышление, укрепляет дух, открывает перспективу. Важно, исключительно важно алтайцу или киргизу, монголу, казаху, уйгуру… тщетно бьющемуся мыслью в пределах существующих этнополитических границ… ощутить себя частицей большей величины… испытать это забытое, затравленное чувство.
С моей стороны организация застолья была продуманной акцией. Готовился к ней, заранее готовил слова, имел «режиссерский» план. Встреча превзошла ожидания. Взаимная тяга, понимание исторического единства уже вполне сформировались в этих людях. Это естественно. Истинное гуманитарное мышление тождественно поискам свободы. Реалистическое мышление (не спекулятивное, не авантюристическое, не ограниченное примитивным этническим национализмом) обнаруживает причины не-свободы, ее источник… и не ошибается. Потому обнаруживает безошибочно и солидарные силы. Согласились с тем, что проблемы разделенных уйгурского и казахского народов могут быть решены как проблемы целого – единого уйгурского и единого казахского народов. Важной была прочувствованная информация о Джунгарском государстве. В казахской литературе присутствует ограниченный взгляд на роль его в судьбах казахского народа. «Плоское просветительство» (Гегель) обнаруживает именно в этом случае свою ограниченность. Пытаясь поднять историческое самосознание народа, литература исторического жанра начертала на своих знаменах лозунг подлинного исторического знания. Однако в случае с джунгарами историческое знание явно было подменено спекулятивным. Джунгары представлены в художественной литературе метафизическим злом, неизменным, подобным миру Ангра-манью для зороастрийцев. Образ агрессора. Забыты истинная драма и историческая роль этого государства. В то же время в стороне благополучно пребывает истинный агрессор, колонизатор. Знакомая, типичная картина: взгляд на собственную историю глазами политуправления пограничных войск. Случай, аналогичный тому, как оценивается в современной художественной литературе монгольское нашествие. Предки казахов изображаются чуть ли не героями Бреста на восточной средневековой границе русского государства. Этот взгляд на прошлые и современные события собственной истории в уродливой форме проявляется в отношении казахских чиновников к выходцам из Синьцзяна. Враждебное недоверие цепного пса. Не узнают самих себя.
После беседы сменили декорации. Прошлись по улицам города. Взяли вина и разместились в уютнейшей комнате одного из общежитий. Прекрасные стихи читали поэты. Айтан великолепен. Забытые в казахской поэзии накал чувств, гражданственность. Поэзия борьбы, возбуждения отваги, мужества. Отлично звучит, форма – высокой степени совершенства. Удивительный человек, редчайший. Необходимо беречь его. Элегичный патриотизм… в стихах Бронтоя как-то очень естественно гармонирует с оптимизмом его историко-философских рассуждений. Задумчив, размышляющ. Крупный купол черепа его выпукло и многозначительно венчает сгладившиеся было вершины Алтайских гор. Гибкий, пластичный уйгурский танец и отрывки мукамов. Не помнит певец полного текста, но как чисто, вдохновенно, самозабвенно пел он отрывки. Мирные огни, пахучие ароматы, пыль и зной, трепет и грация Средней Азии. Аспирант из Монголии не желает больше быть статистом-этнографом. Реставрировать памятники монгольской старины решил он. Мягкий, доб­рый юмор: «Мне нельзя пить, лицо у меня пылает. Вы затемнили комнату. Удобно ли вам будет, если засветится вдруг красная лампа моей физиономии». Брат его высек в огромной скале лик Чингисхана (анфас). Чтобы убрать, нужно взорвать гору. Монгольские власти, хотя и критикуют его после выступ­ления «Правды», решиться на взрыв не рискуют. И – танцы. Долгие, самозабвенные. Айтан отводил душу, танцевал как в Китае не смог бы: прослыл бы ревизионистом.
Три тысячелетия истории кочевых племен не воспринимаю как чрезмерный хронологический срок. Связано ли это с возрастными особенностями, не знаю. Во всяком случае, сейчас, в возрасте 34 лет, три тысячелетия тюркской истории ощущаю вполне соразмерными собственным мыслительным способностям. Могу понять движение духа на территории евразийского золотого пояса, реставрировать в представлении основные события, их причины и следствия, ощущаю закономерное появление религиозных систем, их столкновение, противоборство. Нет пресловутого тумана, покрывающего мраком неизвестности глубины веков. В прозрачном горном воздухе хорошо видны ущелья, долины и дали степные. Возможно, это «эвтюмия» – «хорошее расположение духа», по Демокриту, по сути – субъективное, ложное самоощущение… Но дай бог каждому знанию испытать то радостное ощущение прозорливости, умения приблизить и детально рассмотреть дальнее, уловить его дыхание и пульс – ощущение, с которым я просыпаюсь каждое утро и которое не покидает меня до глубокой ночи. Ночь… ночами не вижу снов, но творю их… в подсознании гнездится сочинитель, упорно и скоро набрасывающий картины за картинами. Слова его отточены, труд вдохновенен. Когда просыпаюсь не вовремя, он недоволен, настаивает: слушай и смотри продолжение. Удивительно легка, изысканна по форме и глубокомысленна речь его. Дни и ночи славно трудится мозг мой. Так было не всегда. В губительном застое пребывал он, когда химеры суеты имели во мне право голоса. Съешь, выпей, обладай, владей – не слишком изобретательно, но шумно, настойчиво, изо дня в день гомонили они, подавляя чувства, сковывая мысль, обрекая ее на муки подневольного сна. «Э, не так!» Разумеется, не так все было. (Кстати, вспомним: теория логики не допускает (запрещает) внутреннего противоречия в рассуждении. В традициях кочевой тюркской поэзии (и в музыке) «Э, не так!» распространенный рефрен. О чем это говорит: об отсутствии логики с ее постулатами в речениях и творчестве степных народов или же о том, что свод логических законов должен быть расширен с учетом логических традиций номадов?)
Было иначе. Соблазны устроенной жизни никогда не волновали всерьез. Пища, одежда, кров, женщины, власть, успех, слава – на все это я смотрел вскользь и никогда – в упор. Не помню случаев, когда бы сильно желал заполучить, овладеть, завоевать. Признавал человеческим право стремиться к этому, но никогда не впадал в экстатическое состояние, участвовал в хороводе, но не был страстно хотящим солистом. Серьезно воспринимал долг и ответственность. Это взросло с детства и укоренилось – в словах, в поступках, в образе мыслей. Ощущалось окружающими – безо всяких намерений с моей стороны в детские и юношеские годы я становился: на улице – атаманом ватаг и шаек, в школе и в институте – старостой, председателем отряда, комсоргом, другими словами, лидером неформальных и формальных групп. В студенческие годы наступил апогей общественной деятельности: стал лидером собою организованной казахской студенческой молодежи вузов Москвы. В это время и произошел переход от ответственности за личные действия к ответственности за судьбы общественного единения. «Жас Тулпар» был первой за многие последние годы формой организованного существования национальной общественной жизни, разумеется, в пределах, ограниченных социальным статусом студенчества. Развитыми чувствами долга и ответственности только и возможно объяснить конфликт, случившийся между властями и мной.
В условиях попрания национального достоинства, национальной гордости, мечты о суверенности конфликт между государством и личностью, осознавшей свою ответственность за общественное единение, именуемое народом, стал неизбежным. Тривиально, но… были иллюзии. Казалось, действуя постепенно, целенаправленно, можно влиять на общекультурный процесс в республике. Действовать в общепринятых, дозволенных формах, насыщая их преобразующим содержанием. Стимулировать, к примеру, исторический жанр в литературе и искусстве, уводить к островам суверенного познания гуманитарно-научную мысль. Был расчет на патриотизм идеологического аппарата в формах близорукости, способности «не разглядеть». Суперзрячими оказались аппаратчики, стали разбираться, что к чему. Роль В. В. в этом не последняя. Понимаю абсурдность тезиса… но, лишившись возможности печататься, обретаем способность думать и писать. История с книгой об эстетике кочевья и с книгой О. С. перетряхнула меня таким образом, что выстроились в боевые порядки мой разум, моя воля и моя совесть.
…Национальное самосознание – проникнутое чувством оптимизма осмысленное отношение народа к внутренним и внешним, историческим и современным факторам, определяющим его бытие.
Пытаясь выйти на связь с представителями других центральноазиатских регионов, сталкиваемся с препятствием. Неплохо научились говорить лозунги и общие слова. Однако в аргументации, в попытках обосновать или даже просто очертить проблему впадаем в факты, примеры своей локальной этносоциальной среды. Нет навыков мышления в масштабах более широкой общности, нет умения видеть общее в частных проблемах «котловин». Отсюда – естественное чувство неудовлетворенности собой и друг другом, желание видеться не часто, ибо встречи несут разочарование, напряженность, уводят от главного, вместо того, чтобы крепить солидарность. Надо перестраиваться в мышлении, обнаруживать «магистральные» линии. Не следует всякий раз начинать заново. Монологи должны быть продолжением предыдущих ступеней собственной эволюции. Это обяжет строже относиться к кругу знакомых, к строгости в застольном поведении. Где нет почвы, нечего и разглагольствовать. И если действительно иначе вести себя, иначе думать и говорить не можем, объективно стремиться будем к собеседникам испытанным, к соратникам в мысли и в духе. Умничанье среди щенят развращает мысль, придает ей эстрадный либо ложно-мудрый назидательный характер. В общении с ними уместней лаконично-инструктивный монолог. К убежденности через мыслительное сотворчество или через углубленный самоанализ им следует прийти самостоятельно, в своей среде-атмосфере. Законченное в форме суждение должно быть преподнесено им. Оно-то и проверит лучше всего, кто из них поистине умен, самостоятелен. Остается за ними право вынести собственное суждение, но дело иметь они должны уже с чем-то реально существующим, определенным, недвусмысленно обозначенным.
Подходят к концу дни жизни в общежитии гуманитарных факультетов МГУ. В крохотной комнатушке на 22-м этаже провел много времени (две с половиной недели).
Много читал историко-философской литературы. Обрел вкус. Намереваюсь в Алма-Ате философией заниматься основательно. Думал над «Генезисом». Записывал кое-что из того, что по определению Г. Д., можно было бы назвать «дневником своего духовного развития». Предполагал писать помногу, быстро. Не так получилось. В среднем – полторы-две странички за один присест. Второго, в течение дня, как правило, не бывало. Садился за стол (точнее, вставал) вторично, чтобы читать гуманитарную классику.
Время для большого монолога еще не подошло. В том, что настанет – не сомневаюсь.
Главное, что прочувствовал – пора отчаливать от берега юности, да и в целом молодых лет. Заселен он другими людьми. Густо заселен и совсем другими. У них свои стадно-поколенческие инстинкты. Это так естественно, и удивляет, сотрясает только, когда впервые в упор с этим сталкиваешься.
Москва, 2-ая декада января 1977 года

Не мой сезон, нет. Люблю размышлять и словом пробавляться осенью, в период долгих, моросящих дождей. Сейчас весна в разгаре. Да такая необычная – сухая, жаркая, душная. Не мой, нет, не мой сезон. Но именно сейчас взбунтовался во мне бес словотворчества. Случилось что-то? Да, случилось. Скончалась надежда на возрождение живого слова казахов.
А как он шел! Героически! Блистательно, ярко. Вспарывая косность мыслей и коросту чувств. Шел, как идет на дистанции длиннотелый бесспорный фаворит.
Народ! Как мощно и многозначительно звучит слово. Не бывает жалким, ничтожным народ. Но где, в ком хранится, пестуется, взрастает его мощь?
Был один, поднявшийся на уровень исторической ситуации народа. И был он талантами одарен щедро. Но не сумел!
Да, три тысячелетия обозримой и вполне поддающейся пониманию истории тюркских кочевых племен. Их связи с сопредельными народами, их государствами, религиями, мировоззрением. Все это прочитывается и дает возможность сделать выводы. Где эти выводы в мышлении современных казахов? Уж как быстро бежали в историю, добежали и поняли – дальше гранит, и по зубам он все той же науке, и отшатнулись. Отшатнулись! Оставив на поле брани и знамена, и оружие, и жалкие крохи добычи.
Гибли твои албаны в восстании 16-го года? Как шашлычник шампуром пронизывал их солдат по пять-шесть человек одною пулей.
Но ты любишь жить, и потому не помнишь.
Не было в истории, чтобы в условиях мирного времени погибла от голода треть народа. С тобой это случилось. И вот – ты, неисправимый жизнелюб, поглаживаешь лапкой живот и изгоняешь из головы воспоминания, из среды своей тех, кто об этом не может не помнить.
Рожденные в 37-ом! Вы, сорокалетние, старше ушедших из жизни отцов. Неужели только страх и выживаемость вынесли из своего детства? Случись очередные репрессии, ужели пойдете покорно как овцы под нож? Пойдете, ибо не желаете помнить…
(Вот здесь-то и ключ к пониманию того, почему мы так – фрагментарно – предпочитаем узнавать историю. Страх перед целым. Целостная история предполагает наличие целостной памяти.)
Убито слово! Легко и буднично. Вы, будущие, подумаете, что кого-то это взволновало. Не ошибайтесь. Посуетились, пошептались – и забыли.
Нет, нет, нет и еще раз – нет! Будет жить слово!
Нам слишком тяжело, чтобы слово наше было легким.
Не ищите нас в беллетристике.
Кровоточат наши раны. И потому – не ищите нас в академических трудах.
Нам отпущен малый срок. И мы не оставим толстых книг.
Цензура прозорлива, отменно действует система государственной безопасности.
Но ищите и найдете!

***
Когда-то деловито запасся бумагой. Расходую, не жалея. Да не по назначению. Отчеты, рецензии, редко – письма. Раз в году, редко – чаще, сажусь за стол с намерением и решимостью вот в этот присест одолеть основную часть Большого листа. Усердно тружусь неделю-другую. Что-то будет теперь? Неужели снова – 15-20 страниц натуги, подступы к главному и – обрыв, стремительный уход… до следующего года? Бумага – старая, в буквальном смысле слова. Всякий раз, беря в руки кипу, сдуваю пыль, оглаживаю пожелтевшие листы. Прежде – с чувством досады, теперь появилось нечто новое – эти чистые, с подпалинами времени, суховатые листочки как бы сроднились со мной: что ни говори, иные из них уже лет десять в строю долгого, бесплодного марша. Старая гвардия, без пальбы и увечий, несет унылую службу ожидания. Этот лист сравнительно молод – призывник 75 года. Но и он норовит пристыдить, урезонить: сколько же ждать?
Не спешите, желтоватенькие. Будет явлен знак, ринемся в бой. А пока – замрите.
03.05.77
***
Что же молчишь и себя не являешь, Бог мой, тюрков Бог и покровитель?
Неужели зря все затеяно и длится? Нет места в жизни тюркской гордости и тюркскому свободомыслию? Все зажато волей чужих богов, и они неодолимы?
Не верю. Не приемлю.
Я столько говорил и все нужные слова, они будоражили людей и вдохновляли… И нет им места? Не верю. Большая ложь большою тучей затянула небо. Пройдет туча, уйдет, рассеется, откроется небо и я вдохну полной грудью.
А пока… бьются, корчатся слова, умирают.
20.05.77

***
В «Литературной газете» появилась статья о психически ненормальных гражданах, заявления которых использует западная пропаганда. Неужели автор и редакция не увидели того, что статья по своему существу противоречит замыслу. Когда так много психически больных, упорно твердящих об отсутствии свободы в Советском Союзе – уже не имеет значения, действительно ли они больны. Они больны – да, но ясно, что больно и общество, которому они бросают болезненный вызов. Ужасная статья, ужасней то, что за ней стоит – глухая стена жестокого, циничного тоталитарного строя.
03.06.77

(Продолжение следует)

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ