ВРЕМЕН СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ

0
365

Мурат Ауэзов,
культуролог

Крупнейшее и одно из самых значительных произведений Олжаса Сулейменова – поэма «Земля, поклонись человеку!» звучит как гимн устремленности к звездам. Интересно, что именно эта поэма оказалась по своей эстетической концепции близкой к традиционному казахскому жанру толгау. Этот лиро-эпический жанр используется для описания грандиозного, масштабного события. Лирическое начало в нем постоянно перерастает в эпическое, обретает социальное, общественное звучание. Связность повествовательной линии достигается не схематичной последовательностью изображаемых событий, а единством авторского отношения к ним. При этом поэт ни малейшей гранью не отделяет себя от события, о котором говорит. Он раскрывает свое душевное состояние не через ассоциации с какими-либо явлениями внешнего мира, а как бы охватывая весь мир, в каждом его проявлении находит не аналогию собственным настроениям, но именно себя. Поэма «Земля, поклонись человеку!» вся построена на этом обостренном ощущении поэтом разлитости собственного «я» по всему пространству и времени.
Мир,
Земля,
Шар земной –
Сочетание слов,
Сочетанье народов,
Мечей и судеб,
Сколько твердых копыт
Над тобой пронесло!
Все пустыни твои
Нас, безжалостных, судят,
Мы – железные карлы, топтали тебя,
Мы – батыры Чингиза,
дошли до Двуречья,
Мы – великие воины, шли по степям
И с тобой говорили на страшном наречье.

В высокую миссию своего искусства свято верит поэт: «Если поэзия – это первоэлемент культуры, то именно поэзия нащупывает единый пульс сердца человечества; она ведет поиски единого ритма развития истории, единых законов жизни общества». Подобно традиционному кочевнику, склонному постоянно ощущать себя в эпицентре мира, лирический герой стихов Сулейменова не делит пространство на сферы, он охватывает весь мир как целое и как биение собственного сердца улавливает «единый пульс» планеты. Этот целостный мир прошел через множество испытаний, но самое главное и самое трудное еще впереди и не где-то в отдаленном будущем: оно уже наступает, поэт возбужден предчувствием решающей схватки, тревожно и мощно звучит его призыв к борьбе с «чугунным веков протяженьем».
Люди!
Граждане всей вселенной!
Гости галактик!
Хозяева шара!
Вы не хотите пропасть бесследно!
Живите,
Живите,
Живите с жаром!
Живите, люди!
Вы совершили свой первый подвиг,
Преодолели земную тягость,
Чтобы потомки это запомнили –
Преодолейте земные тяжбы!

Когда художник какой-либо нации начинает говорить языком гражданина мира, неизбежен вопрос: как соотносится в нем любовь к человечеству с представлениями о родине, не космополит ли он?
Космические глубины Сулейменова – высота, необходимая для решения «земных тяжб». Народы должны осознать свою принадлежность к единой планете с единой судьбой («Мир сейчас действительно един, каким он нам казался в детстве»), и тогда они поймут свое равенство друг перед другом, как бы говорит поэт.
Веками истории человечество подтвердило гибельность пути, на котором свобода одних народов вырастала за счет неволи других. В едином и во всех частях взаимосвязанном современном мире забота о судьбе своей нации – интернациональный долг, так же, как и борьба за подлинный прогресс всех народов планеты. Этот тезис гражданственности формулируется Сулейменовым решительно и четко.
Поэт намечает три измерения, участвующие в процессе самоутверждения национальной культуры – «недра, степь, небо» – и сводит их в единую формулу: «Образ настоящего будет плоским без глубины прошлого и высоты будущего». Всматриваясь в прошлое, поэт видит его глазами современного казаха, впитавшего опыт не только предков-кочевников, но и оседлых народов. Историчным для него становится само время. Крупные циклы отсчета времени вытягиваются в строгую хронологию («Мой век разбит на сутки и часы», – констатирует поэт в «Трех поклонах»). Прошлое предстает не как канувшая в Лету смесь событий, имен и судеб, а разворачивается в реальную картину истории. В приобретенной способности пробиваться сквозь толщу «пыльных столетий» кочевник Сулейменова сохраняет главное и традиционное качество – подвижность, предстающую теперь как «способность двигаться по шкале времени»1. Узнает историю не как созерцатель, перед мысленным взором которого проплывают картины прошлого с их объективной логикой развития. Он кочует «по песку многоточий к колодцу ответов» и помещает себя всякий раз в центре каждого факта истории. Отсюда – полнота экспрессии, непреходящая свежесть чувств, современность исторических образов, захватывающие читателя при первом же знакомстве со стихами поэта.
Общение со слушателем, пожалуй, одно из наиболее характерных свойств традиционной казахской поэзии. Импровизация, всплески остроумных и неожиданных ходов, меткие, разящие соперника (если он есть, в айтысе2, например) слова и строки – все это рождалось под одобрительный гул и восторженные восклицания окружающей толпы. Реакцию слушающих учитывает поэт-кочевник и в толгау – раздумьях, и в элегических песнопениях. Для огнива поэтического творчества кремень эмоций аудитории ему необходим.
Молчит мой зал.
Что мог, я рассказал,
Молчат седые, бритые, обросшие.
Ну, так вставай из добрых кресел, зал,
Иди в буран, всего тебе хорошего, –

прощается с читателем в эпилоге сборника стихов «Доброе время восхода» О. Сулейменов. Поэт посвятил «своему» залу множество стихов. Он ищет опору для выхода из замкнутого пространства степи в духовном наследии своего народа («Предки, в бою поддержите меня под мышки!»). «Половецкие песни», «Эхо Дикого Поля» – циклы стихов посвятил поэт тому, чтобы воскресить память о сильных, мужественных, свободолюбивых людях казахских кочевий, о таких, например, каким был поэт и воин, вождь народного восстания Махамбет Утемисов:

Мне говорят –
Ты был порою строгим,
раскалывал врага ты до сапог,
потом писал лирические строки
и в каждом слове улыбаться мог.
«Махамбету»

Долгую жизнь в казахской литературной традиции обрел айтыс двух батыров, в котором говорится, в частности, о маршрутах походов предков-кочевников в пору их могущества. Впервые айтыс был записан и в подстрочном переводе представлен русскому читателю Чоканом Валихановым. Сулейменов в стихотворении «Говори, Карабатыр!» воспроизвел этот диалог воинов, сохранив колорит речи и ощущений средневековых предков. (Интересно, что из числа произведений поэта, прозвучавших на казахском языке, это стихотворение первым обратило на себя внимание переводчиков.) В ответ на ругань Кара-батыра победивший в этом споре Урак-батыр говорит:

Я прошел по дороге великой твоей:
у туркмен я спросил,
у грузин я спросил,
я в далеких лесах у башкир побывал,
я у русских в прекрасной Москве
побывал,
у поляков я в тесных полях побывал,
я с маньчжурами дикими воевал,
у Литвы я спросил,
у болгар я спросил,
у племен я признания вырывал.
Кто не знает тебя?
Кто не знает, что ты –
сын раба!
Внук раба!
И отец рабов!

В обычном представлении кочевника беды – его удел, а счастье – доля предков и потомков; в проклятьях происходит полнейшее перемещение: враг – «внук раба! И отец рабов!» Национальную специфику похвальбы героя нетрудно обнаружить, сопоставив слова Урака с текстом древнетюркских памятников. Кочевник ставит себе в первостепенную заслугу расширение пределов своих земель, причем, лучи походов рассыпаются веером, в центре которого – сам воин:

Вперед до Шантунгской равнины я
прошел с войском,
Немного не дошел до моря.
Направо,
вплоть до «девяти эрсенов» я пошел
с войском,
Немного не дошел до Тибета.
Назад, переправясь через реку Йенчу,
До железных ворот
я прошел с войском.
Налево, до страны Йир-Байырку
я прошел с войском.
До стольких стран я водил войска!3
Предок-кочевник, воскресший в стихах О. Сулейменова, могучий воин, которому ничего не стоит «сломать хребет» хану, сражаться «в походах по году», таскать арканом из седла закованных в латы рыцарей. Он и ласков, но нежность его – глубокое и сдержанное в проявлениях чувство мужчины-воина. Лишь в бою, яростном и стремительном, он раскрыт в своих эмоциях. Все, что связано с боем, для него – свято; оружие, кони, раны – свидетельство доблести:

О, тогда побеждали лишь те,
кто остался в живых!
В семи реках обмыли уйсуни
дрожащих коней
И на рваные раны набросили
грубые швы,
Чтобы внукам далеким
их шрамы были видней.

Образ средневекового воина, «пращура-язычника», понят О. Сулейменовым глубоко, обрисован красочно и достоверно.
К сожалению, чувство исторической точности временами изменяет поэту, когда он, говоря о прошлом, прикасается к сферам духовной жизни степи. Рассказывая залу о принятии казахами ислама, поэт вспоминает:

А вы знаете,
Как обращали в арабскую веру?
– Повторяй, человек:
«Ля иллахи иль алла»…
– Тьфу!
– Руби!
– А другой повторял,
Третий, сотый!..
Но кто же был первым?
Все молчат,
Все они заставляли поверить других.
Люди верить хотели
в огромное пресное море,
Люди верить хотели в баранов,
в арак и кумыс.
Там, на небе, избавятся люди
от вечного горя,
Небо – мясо,
Поверь и молитвами душу возвысь.
«Чем порадовать сердце?»

«Мусульманство пока не въелось в нашу плоть и кровь», – писал в 1863 году Чокан Валиханов, отмечая одновременно усилившееся влияние «татарских мулл и среднеазиатских ишанов»4. По существу, степь до середины XIX века оставалась языческой и была приверженцем ислама (в его ортодоксальных формах) в не большей степени, чем был им баксы. Еще при халифе Хишаме (724–743), по свидетельству В. В. Бартольда5, арабы направили к кочевникам тюркам Средней Азии посольство с предложением принять ислам. Сохранился рассказ арабского историка ХIII века Я’куба о том, как отнеслись к этому тюрки: каган устроил в присутствии посла смотр своим военным силам и потом сказал ему, что таким людям, среди которых нет ни одного ремесленника, «ни цирюльников, ни кузнецов, ни портных»6, неоткуда будет добывать себе средства к жизни, если они примут ислам и будут исполнять его предписания. Больший успех сопутствовал арабам в распространении веры в Аллаха среди кочевых тюрков в IX–X вв., но опять же не в результате военных вторжений. В эти века, названные швейцарским востоковедом Адамом Мецем эпохой «мусульманского Ренессанса»7, в самом халифате произошли перемены в религиозном сознании поборников ислама. Как форма протеста против лишенных умозрительности, лишь верой скрепленных учений пророка, возникли кружки научного богословия и секты мусульманских мистиков-суфистов. Об одной из подобных сект арабский историк Аль-Кинди писал: «В 800 году в Александрии выступила партия, именуемая суфийа, которая приказывала делать то, что, по ее мнению, угодно Аллаху, и при этом оказывала сопротивление правительству»8. Эти-то суфии, составившие оппозицию власти халифа, и заложили основу индивидуального миссионерства в исламе, обеспечив продвижение мусульманской религии в тюркской среде. В их числе был и Ходжа Ахмед Ясави, поэт-мистик X века, мавзолей которого, построенный Тимуром и известный под названием мечети Хазрета, находится в казахском городе Туркестане.
В. В. Бартольд пишет: «В биографиях известных суфиев обычно говорится об обращении ими в ислам большого числа иноверцев; суфии отправлялись проповедовать ислам в степь, к туркам, и всегда, до последнего времени, пользовались среди турок гораздо большим успехом, чем представители книжного богословия. Проповедники-суфии говорили и говорят в степи не о священной войне и райских наслаждениях, а о грехе и адских муках»9. (О. Сулейменов – «…Там, на небе, избавятся люди от вечного горя…».) Уместно в этой связи вспомнить еще одно наблюдение В. В. Бартольда: «Манихеи и буддисты, как впоследствии христиане и мусульмане, старались при распространении своей религии среди турок создать религиозную терминологию на турецком языке, что не всегда было возможно. В области шаманизма можно было найти термины для выражения идей «бог» и «дьявол»; но такого представления, которое соответствовало бы представлению об ангелах, в шаманских верованиях не было»10…

Там в тенистых садах
Белобедрые райские пери
Ждут мужчин-мусульман,
Им не нужен богатый калым…
О. Сулейменов

Степь принимала ислам, видоизменяя его в соответствии со старыми представлениями о божестве и мире, сохранив, в конечном итоге, привычный кочевнику пантеизм, в котором Аллахом стали называть древнюю сверхсилу, разлитую везде и во всем. Прекрасно знавший фольклор, обряды, обычаи своего народа Чокан Валиханов с полным основанием называл их «языческими» в противоположность схоластике «книжников» из числа мусульманского духовенства, потянувшегося в середине XIX века в степь из медресе и галий.
Не одна лишь воинская доблесть предков сохранилась в памяти «далеких внуков». Умевшая сражаться за свободу и пробиваться к ней, степь обрела способность жить в неволе, склонившись перед силой. Не только герои определяли судьбу народа, но и «седобородые отцы народа, недостойные зваться его сынами»11. Эпоха за эпохой встают перед глазами поэта, и видит он – находились в степи «первые», повторявшие слова завоевателей и внушавшие соплеменникам веру в их истинность. Настойчивый поиск причин слабости степи, с заключенными в нем элементами национальной самокритики, если и не компенсирует, то, во всяком случае, скрадывает впечатление от исторической неточности поэта.
Трезвая, жизнелюбивая, не полагавшаяся на блага загробного существования степь издавна чуралась иступленного фанатизма «истинно» верующих. Святость, высшую «идею» она усматривала в самой жизни, привычной, повседневной, единственной. Эта склонность кочевья довольствоваться земными радостями, не требующими ни сурового аскетизма, ни самопожертвования «во имя», в надломленной степи XIX века проявившаяся в суетливых попытках «отцов» ее приспособиться к изменившимся условиям, настораживает поэта, вызывает в нем горькое чувство: «Я пролистал два тома, изданных Академией, «История XIX века в документах». И не нашлось в архивах иных документов, кроме тысяч жалоб, доносов, кляуз, клеветнических заявлений больших и малых правителей степи»12.
Устанавливая глубокое, еще со времен половцев и хазар, родство судеб Руси и кочевья, О. Сулейменов пишет о XIX веке как об общей для обоих народов мрачной эпохе «мертвых домов»: «Это было время, когда умирали Пушкины и Лермонтовы и процветали бенкендорфы всех мастей. Время, когда официально отменялось крепостное право во имя еще большего распространения рабства по всей плоскости Российской империи»13. Выпавшая из ритмов исторического прогресса, терзаемая межплеменными распрями степь прошедшего века застыла в свинцово-тяжелых объятиях самодержавного государства. Наезженная дорога продвижений царских пушек в казахскую среду оказалась намного короче, чем светлый путь русской культуры. По степному бездорожью шли лучшие люди России, закованные в цепи, и маршировали черняевы, одетые в броню. Живучими порождениями этой обычной для истории прошлого противоестественной связи стали «торговцы достоинством народа», которых заклеймил О. Сулейменов-публицист: «Эти людишки, решив, что они возвысились над народом, забыв свой человеческий и национальный долг, каждый день жизни продавая свое достоинство, торговали достоинством народа. Это они виновны в трагедиях, которые испытало их отечество»14. Взлелеявшая Махамбета степь породила и убийцу его – хана Жангира, по поводу смерти которого Николай I в 1845 году писал: «Весьма жаль, он был человеком весьма преданным…»15.
Поэт, для которого пассивность и склонность народа к негативному существованию, серому благополучию выглядит отступлением от норм интернациональных обязанностей, стремится высветить и утвердить героическое, вдохновенное начало в прошлой и настоящей истории казахов. Утрированные этим желанием звучат, как призыв к активному, с полным напряжением сил, участию в современной жизни-борьбе, слова: «Но суров закон жизни на земле: если народ не дал человечеству несколько великих имен, он не оправдал своего существования в истории»16.
О. Сулейменов обладает счастливым даром впередсмотрящего. Многие проблемы современной духовной жизни казахов, назревшие, актуальные, впервые нашли отражение в его творческой деятельности, не только литературной, но и научной, общественной, в его публицистике. Одним из первых он выступил с осуждением еще бытующей в национальных «Историях» практики «расщепления» средневекового тюркского культурного наследия: «В последнем столетии начался «дележ» наследия. Были объявлены национальными почти все древнетюркские великие имена. Алишер Навои, Сулейман Бакыргани, Ахмед Ясави вошли в узбекскую антологию поэзии. Махмуд Кашгарский стал только уйгурским ученым. Спор за Аль-Фараби, второго Аристотеля мира, выходца из племени кипчак с территории Казахстана, только разгорается. Каждому народу лестно иметь в прошлом гениев, оказавших влияние на весь подлунный мир. Присвоены историки Абулгази, Рашид-эд-дин и др. И это делает наука. Делит. Разделяет. Не имена великих, а народы. Общую историю. Это уже даже не политика, а если политика, то не наша. Ибо мы призваны объединять народы, искать общие корни, которые были, находить их сердцем, а не топором национальных исследователей»17. Эта мысль поэта о глубоком родстве и неделимости истории тюркоязычных народов нашла плодотворное воплощение и в его собственном поэтическом творчестве, и в творчестве казахских литераторов – его современников. Все чаще в произведениях на историческую тему прошлое предстает не в лоскутном одеянии, как в «научных» изысканиях, а реально существовавшей картиной единой судьбы тюркоязычных народов Средней Азии и Казахстана18.
Ясность авторской позиции, целей и задач, стоявших перед ним и адресованных аудитории, отличает фильмы (как и публицистику), созданные по сценариям О. Сулейменова. Эта же ясность позиции присуща его поэтическому творчеству, хотя здесь, как и прежде, он остается художником иносказания.
Еще в половецком цикле стихов сказалась склонность О. Сулейменова в поэзии говорить о сокровенном символично.

Одинокое дерево не обойду,
Я повешу аркан
На кривом суку.
Я не первым
В последнем бою упаду.
Кто не знает мою золотую саку?
Вон звезда сорвалась,
Голова моя клонится ниже,
Клятву верности женщине дав,
Я целую ладонь.
Ни сову, ни ворону, ни лебедя
Не обижу…
«Песня кумана»

Необходимо достаточное знание истории, этнографии, фольклора, чтобы в этом неторопливом, как молитва, распевном звучании песни средневекового воина уловить клятву поэта быть верным народу, все, что свято ему, почитать за святость и бороться за нее в «последнем бою» (Чокан Валиханов: «Дерево, одиноко растущее в степи, или уродливое растение с необыкновенно кривыми ветвями служит предметом поклонения и местом ночевок. Каждый, проезжая, навязывает на это дерево куски от платья, тряпки…» Звезды почитают душами людей, если видят падение звезд, то говорят: «Моя звездочка еще стоит!»… Часто приходится слышать от отца при входе его вечером в юрту: «Сегодня двое должны умереть. – Как? – Две звезды пали». «Не стреляют лебедей, боясь кие (кие – святость; может быть, боясь осквернить святое. – М. А.), и называют его царем птиц. Не бьют сову, филина, дятла, коккаргу (синяя ворона) и кукушку»19). Символика стихов О. Сулейменова (построенная по принципу прямого соответствия предмета, события условному обозначению и в этом смысле родственная кольцу иносказания в национальной литературной традиции) поддается прочтению, обнаруживая за условной усложненностью формы предельную искренность поэта и четкую определенность его позиции.
«Литературу может иметь народ, – говорил В. Г. Белинский, – существующий не эмпирически только, но и нравственно, духовно развивающий своей жизнью какую-нибудь сторону общечеловеческого духа, словом, народ, который существует по праву, необходимо, а не случайно»20.
Сложный духовный мир кочевника, его отношение к пространству и времени, к понятиям добра и зла, его эстетические идеалы – все это целая эпоха, стадия развития «общечеловеческого духа», о которой нельзя сказать, что она ушла «в безвозвратное прошлое». Закипает энергия новых скоростей, человек все пристальней всматривается в небо, и, кто знает, возможно, действительно духовный опыт казаха кочевника еще пригодится потомкам. Во всяком случае, сегодняшний день казахской литературы во многом обусловлен «вторжением» в ее пределы кочевой культуры прошедших веков.
Пожалуй, главная особенность поэтического дарования О. Сулейменова – в умении «подключиться» к глубинным, русловым течениям духовной жизни своего народа. Национальный стереотип мироощущения выступает в его русскоязычной поэзии непринужденно, без натяжек и громоздких построений рассудочной стилизации. Язычески древнее, испытанное и возвышенное историей представление далеких предков о неделимом, едином мире противостоит в поэзии О. Сулейменова стихии разорванных связей. Гражданственность, патриотический пафос, активное отношение к миру больших событий, философское осмысление детали и факта – характерные черты его поэзии, отмеченной той степенью духовной зрелости, которая позволяет поэту увидеть в воссозданной картине мира родство идеала национальной культуры с идеалом культуры общечеловеческой.

(Продолжение следует)

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ