ВРЕМЕН СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ

2
271

Мурат Ауэзов,
культуролог

История Кушанской империи, созданной кочевниками, изучена еще недостаточно. Ученые не пришли к единому мнению в вопросах хронологии государства, не установлено точно, кто, какой народ был его создателем, хотя, как свидетельствует Б. Г. Гафуров, «последние данные настойчиво указывают на народы, жившие в северных районах Средней Азии и объединившиеся с племенами юэчжей, усуней и саков – скифов среднеазиатского происхождения». Духовное содержание культуры кушанской эпохи, по всей видимости – учение Будды, дополненное или переработанное в соответствии с миропредставлением кочевых племен, вошедших в состав империи. Что внесли кочевники своего в одну из древнейших мировых религий и что восприняли из нее? Ответить на эти вопросы, можно было бы, сопоставляя положения хинаяны и махаяны по основным вопросам. Подобное сравнение могло бы способствовать и выявлению существенных черт древней культуры кочевников эпохи кушанской цивилизации. Но, во всяком случае, бесспорен факт взаимного влияния первоначального буддизма и духовной культуры кочевых племен. Форма кочевого хозяйства – индивидуализированный тип труда, в котором процесс и результат его – налицо. Отсюда, в сочетании с другими условиями степной жизни, уже известная нам склонность кочевника видеть мир, со всеми его пороками и достоинствами, входящим в него самого. В этом мире грань между добром и злом неуловима, во всем – завершенная цельность, везде разлита смесь добра и зла. Для обозначения зла недостаточно подробно перечислить его свойства и в то же время достаточно символа, намека, чтобы понять, о чем идет речь. Это дуализм особого рода, в корне противоположный дуализму зороастрийцев, для которых свет и тьма четко разграничены и противостоят друг другу.
Уже после встречи с Фатехпуром и выступлений перед индийскими слушателями, накануне отъезда из страны, так много ему открывшей, приступ глубочайших сомнений охватил Жомарта. Автор описывает неожиданные перемены в настроении героя. У него «вдруг родилась мысль о никчемности всех его споров и поисков, раскопок и всех этих лекций о Средней Азии, о ее культуре». Подобно традиционному кочевнику, созерцавшему балансирующий шаг бытия, Жомарт устало рассуждает о вечных и не поддающихся пониманию превращениях добра и зла: «Где же грани тщеславия и безумства, зла и добра? Все переплелось на этих старых дорогах земли». Жомарт не в силах избавиться от своих сомнений. Похоже, смятение, его охватившее, знакомо и автору.
Олжас Сулейменов

Во время встреч с Аскаром Жомарт делится своими догадками по расшифровке неясных слов в «Слове о полку Игореве». Известны и уже получили признание специалистов1 успешные поиски поэта-исследователя О. Сулейменова, использовавшего для прочтения «темных» мест в «Слове» тюркский языковый ключ. Эти поиски позволили ему прояснить смысл целого ряда непонятных прежде словосочетаний и доказать, что автор «Слова» был знаком «с народным творчеством тюрков-кочевников»2. Подобно лирическому герою О. Сулейменова, заявившему: «Я знаю историю многих народов, теперь я хочу понять историю казахов», Жомарт в разговорах с Зауреш, с восхищением читавшей «русские романы» XIX века, приветствует ее увлеченность «другими литературами», но и стремится одновременно вызвать в ней интерес к «своей – казахской». Прямая аналогия с лирическим героем стихов Сулейменова слышится в словах Жомарта: «Я рылся в книгах и повторял: «Старики, скажите мне: как погибли мои города?» (О. Сулейменов в поэме «Чем порадовать сердце?» обращается к истории: «Старики, я хочу знать, как погибли мои города!»).
Жомарт и лирический герой произведений О. Сулейменова – люди одного поколения, современники, имеющие единые общественные идеалы. Роднит их еще и то, что оба они, преодолевая состояние инобытия, через полосу отдаления от национальной основы, в процессе которого к ним пришло знание истории, культуры других народов, стремятся найти место в жизни своего народа. На этом пути они достигают успехов и терпят неудачи, но действуют активно и целеустремленно. Духовное возмужание и возросший уровень самосознания диктуют им необходимость расширения традиционных временных и пространственных границ.
В процессе обращения к историческому опыту происходит как бы очищение от всего второстепенного, кристаллизация главных индивидуальных качеств у тех, кто вышел на связь с прошлым. В этом смысле явление историзма в казахской литературе интересно тем, что оно позволяет выявить индивидуальные особенности современных художников слова по крупному счету, на уровне самосознания каждого из них. В разнозвучании одной и той же фразы, с которой обратились Алимжанов и Сулейменов к «старикам», в первом случае – смягченно-вопросительной, во втором – решительно-требовательной, сказывается нечто принципиально важное.
Диапазон творческой деятельности Сулейменова широк: он не только поэт, но и кинодраматург. Публицистика его остра и злободневна, вместе с тем, проблемы, поднимаемые им, крупны и долговечны в своей актуальности – гражданственность, патриотизм, долг перед родиной, перед своим народом. О. Сулейменов – автор ряда работ по взаимосвязям языков народов мира, в формировании современного облика которых он исследует участие тюркоязычного элемента.
Внешние приметы национального своеобразия его поэзии лежат на поверхности, и не требуется особых усилий для их обнаружения. В основном, это восточная и специфически казахская лексика, которую он щедро вводит в русскоязычный текст своих стихотворений, излюбленные образы национальной поэзии (аргамак, домбра и т. п.) и некоторые другие формальные элементы, роднящие его произведения с казахской литературной традицией. Но эти средства художественного обрамления сами по себе менее всего национальны, они могут встретиться у любого поэта, говорящего о Востоке, и не выходят за рамки, доступные и искусственной стилизации. Они обретают плоть национальной определенности лишь в связи с более глубоким средоточием национального своеобразия – мироощущением поэта.

Кочую по черно-белому свету.
Мне дом двухэтажный
построить советуют,
А я, как удастся какая оказия,
Мотаюсь по Африкам,
Франциям, Азиям, –

пишет О. Сулейменов. То же самое, что и у Алимжанова, движение «вширь», ощущаемое как необходимое условие узнавания мира. Но сам мир для поэта уже не клубок переплетений многократно расторженных и запутанных связей, а контрастный и откровенный в проявлениях «черно-белый» свет. Видение мира как арены столкновения несовместимых, в корне противоположных начал, сообщает поэзии О. Сулейменова характер решительного натиска на все, что поэт уверенно, не колеблясь, именует злом.
В цикле исторических стихов Сулейменова возродился набросанный яркими, энергичными штрихами, порой несколько стилизованный (в соответствии с принципом поэта: «На карте времени я укрупню масштаб, чтобы увидеть главное попроще»), тем не менее точный, достоверный в главных своих особенностях, мир кочевья. Основательное знакомство с бытом, культурой, условиями жизни кочевников позволило поэту извлечь из глубины веков живые голоса ушедших поколений. Но не только знанием прошлого (это знание можно в себе культивировать) определяется национальное своеобразие поэзии О. Сулейменова. Вслушаемся в слова угрозы средневекового воина, с которыми он обращается к врагу:

Двум ножам в одни ножны
Не лечь!
Двум батырам не спать
Спокойно!
Твоим салом я смажу меч,
Твоя кожа нежней попоны.
Вихрем черным влечу в аул,
Всех, кто выше колена, – в историю,
На скаку твою дочь Булбул
Подхвачу
И в золе опозорю!3

Неизбежность схватки (двум батырам не спать спокойно!) мотивируется характерным для кочевника-тюрка представлением о несовместимости двух равноценных начал. (Любопытно, что угроза адресована «железному хромцу» Темир-хану, которому как раз и приписываются слова: «Земля тесна для двух правителей!») Обещание «салом» врага смазать меч и кожей его заменить попону в угрозе воина не случайно: еще древние тюрки у изголовья погибшего собрата ставили каменное изваяние главного из убитых им врагов с кубком в руке, чтобы тот постоянно находился при своем победителе и прислуживал ему. Черный вихрь – традиционный символ воинственности, стремительного и беспощадного набега. Кстати, в понимании этого образа может пригодиться замечание самого Сулейменова, высказанное им в связи с расшифровкой «мечей харалужных» в «Слове» (кара клыш – черный меч), «кара» – титул, который присваивался ханам, богатырям, героям (ср. титул караханидов), лошади и оружию героя; всему большому, огромному, чрезмерному (ср. Карадениз – Большое море, Черное море)4. «Всех, кто выше колена, – в историю» – известное по трудам восточных летописцев обыкновение Чингисхана расправляться с непокорными народами. Последние три приведенные строчки целиком исполнены в духе национальной образной системы: кочевник адресует свои проклятья не только врагу, но и переносит их и на детей его. Степень экспрессии усиливается упоминанием золы, символа темного, нечистого начала.
Поет ли домбра о страдании или торжестве, в напевах ее слышится звучание обеих струн. Нечто стойкое, непреходящее в своем равновесии заключено в степных кюях: в них миг сочетается с вечностью, радость с неизбывной печалью, ощущение могущества с признанием собственной слабости.

…Все не так.
Все не так, Булбул,
Альма-Тау сожженный брошу,
В самый нищий уйду аул,
Два клочка запашу под просо…

Вновь перед нами точно найденная деталь: «самый нищий» аул тот, где пашут землю и выращивают зерно. Обычно это удел потерпевших поражение, вынужденных осесть из-за крайней бедности. Еще В. В. Бартольд, ссылаясь на монгольские предания, засвидетельствовал: «Кочевник считал невыносимой жизнь оседлого земледельца, привязанного к своему клочку земли»5. Но главное – не в этой очередной, исторически достоверной, удачной находке автора; ему удалось уловить эмоциональный ключ поэзии кочевого тюрка. «Все не так, все не так, Булбул…» – минорный рефрен сопровождения приглушает кипящие страсти, сбивает взметнувшееся пламя дерзкой мечты. Этот прием встречается довольно часто в половецком цикле стихов Сулейменова (см., например, «Молитва батыра Мамбета перед казнью»:
…Сердце в горле, как яростная змея…
Э, не так!
Мое сердце – ощипанный кречет).

Вечный баксы, пританцовывая, кружил вокруг (каз. «айналмак») костра, около которого лежал больной, чтобы взять на себя страдания близкого человека во имя его исцеления. Готовность к самопожертвованию, заключенная в этом ритуале, вошла в речь как знак особого расположения – «айналайын». У О. Сулейменова это слово оживает в двух планах: современно-обиходном и этимологическом, в целом – рождается образ глубоко национальный:

Кружись, айналайын, Земля моя!
Как никто,
Я сегодня тебя понимаю,
Все болезни твои
на себя принимаю,
Я кочую, кружусь по дорогам твоим…

И костер, и страдающий совмещены в одном образе кружащейся Земли. Огонь для поэта – символ бытия, постижение которого дается ему при свете горящего пламени:

Слово бродит в степи,
Чтоб нечаянно встретить меня.
…Он бормочет стихи.
Так молитву читают курды.
На скуластом лице
отсвет медленного огня… –

описывает поэт поиски истинного «белого» слова. «В моих мыслях, как отблески пламени, тени дрожат», – говорит он о мире, увиденном, но еще не отмеченном этим единственно верным словом. Поэт словно прикасается ладонями к небу, земле, человеку и ощущает обостренно разницу температур: жаркое, горячее, теплое воспринимается им как свое, родное: холод – олицетворяет чуждое.

Вы поедете в штат Небраска?!
Там такие прекрасные прерии,
Там колючки, жара и кочки,
Пыль и кони такие!
Прелесть!
Вы поедете? –

спрашивает поэта мальчик, «сын француженки и адаевца», казаха, оказавшегося на далекой чужбине. Отец мальчика уже не вернется на родину, не увидит «адайских прерий», не задохнется в упоении горячим воздухом степи. Морозом повеяло от его трагической судьбы, и сострадание, бесконечная боль, как плач, сотрясает поэта – «В моих жилах грохочет холод». Осеняя себя именем родины, поэт стремится прочь от этого полюса стужи:

Я поехал бы в штат Небраска,
Но мне надо спешить на родину,
Там такой же пейзаж неброский,
Я поеду к себе на родину.
«Ришад, сын степняка»

В огне не одно лишь добро. Об этом знали далекие предки и из чувства глубокого страха перед огнем называли его божеством и сотворили молитвенную формулу: «Алас, алас, әр пәледен қалас!» («Огонь да сохранит от всякой напасти!»). Но, как и всякий кумир, огонь греет лишь того, кто соблюдает дистанцию между собой и своим богом; он обжигает, испепеляет, превращает в языки пламени тех, кто слишком к нему приблизится. Будто легкая тень, как память о предыдущем воплощении, выскользнула из прошлого и прошелестела, повествуя о состоявшейся когда-то встрече с огнем:
Проскачу навсегда, навсегда
Неизвестно откуда,
Только следы я оставлю глубокие
Людям,
Чтобы после дождей
Весь мой путь представлялся врагам
Вереницей пиал.
Чтоб они не сгорели от жажды,
Как я.
«Песня кумана»

Горящей искрой вселенского костра ощущает себя и поэт. Он не только исцелитель, бесстрастный посол, данник и жрец профессионального долга, но и вместилище вольной стихии огня, он же – и бренный, страждущий мир. Устанавливается стремительная карусель, в которой теряются концы причинно-следственных связей, вырастает космический хоровод мирового равновесия – образ, близкий представлениям кочевника о существе бытия.
В стихотворении «Сообщения там-тама» поэт, как бы прислушиваясь к биению пульса эпохи, выделяет в нем ритмы трех темпов и дает им графические обозначения: Овал, Угол, Круг. Голоса тамтамов, как голоса барабанов истины, сообщают ему: в мире, живущем под знаком овала, эллиптический ход времени, словно равнодушная поступь бесконечности, которой не к чему стремиться и незачем спешить, плавен, тягуч, замедлен и поэтому – ложен:

ОВАЛ: …Там в сердцах уснувших фарсов
акты медленных трагедий,
в памяти бессмертных старцев –
невзлетевшие ракеты,
электрон средневековья,
и урановые копи,
и поломанные копья,
и расседланные кони…
…Прошлое там – настоящее,
там счастливое известье
к ним дойдет сквозь расстоянья
постаревшей страшной вестью.

Контрастно противоположные закруглениям овала ритмы бурлящей повседневности отбивает барабан, поведавший поэту о жестокости мира, рассеченного прямыми линиями насущных, прагматических целей, мира, узлы-углы которого образованы пересечениями извечно враждебных, в силу своей приземленности, начал:

УГОЛ: – А там?..
– Там дикий бой,
Там время не течет!
Там
знают всех врагов наперечет!
Там
зажимают раны, словно рты!
Там будет жив другой, если не ты!..

Поэт отдает предпочтение кругу:

КРУГ: – Я увезу тебя в город такой.
Где человек обретает покой.
Бьются в печах не огни,
но костры,
Там человек тебе нужен, как друг,
Друг – как любимый,
Небо – как воздух,
Круглыми сутками – круглые звезды.
Мир, как объятие – круг.

С давних пор кочевник видел красоту в гармонии, которую он принимал не столько в соотношении пропорций составных частей, сколько во внутреннем, устоявшемся равновесии как целого, так и любого из его компонентов. Единственным символом подобной гармонии мог быть только круг (точка и безмерность), охватывающий все от нуля до бесконечности. В течение веков этот высший для степной культуры принцип красоты давался поэтам, зодчим, мудрецам как откровение, редкое и всякий раз новое, свежее, требуя для своего обнаружения взлета вдохновенного таланта. Идиллическая картина – мечта, явившаяся О. Сулейменову в образе круга, родственна традиции национально-художественного миропредставления. Но в то же время есть в ней и нечто новое: идеал круга постигается поэтом не на уровне эмоционально-чувственного прикосновения к сокровенной тайне, а в рациональных сопоставлениях, в сравнении круга, понятого как один из возможных символов, с образами мира других народов (овал, угол). Не радость первооткрытия, а радость открытия некогда существовавшего в культуре родного народа обуславливает в стихах О. Сулейменова ту сгущенность красок национального колорита, которую легко принять за действительное своеобразие его поэзии.
К счастью, Сулейменов не только рес­тавратор, но и крупный художник: восстанавливая некогда утраченные нити преемственных связей, он расширяет одновременно узкое русло традиции, продвигается по нему не как осторожный археолог, а вваливаясь всей громадой мыслей, тревог и восторга современного человека. Прошлое под этим натиском не умирает, не рассыпается и не остается неизменным; оно оживает, возрождается, потускневшее, но очищенное «бурой каплей донора»-поэта, искрится торжеством обновления. Национальное своеобразие поэзии Сулейменова нужно видеть не в самих удачно найденных константах традиционного художественного мировидения (огонь, круг, предки и т. д.), а в том преломлении, которое они получают в творчестве современного казахского поэта, именно в творчестве, а не раскопках-воссозданиях.
Из степи ничто не уходит, но, размытое, сглаженное, теряется в ней все первоначальное. Чтобы увидеть в степи очертания подлинных, но скрытых течений, нужно подняться на высоту. Небо – экран земной жизни, и из громадных высот равнины, как из глубины мироздания на степь, кочевник всматривался в расположение созвездий, пытаясь понять ход земных дел. Красоту и мудрость ночного неба поэт-кочевник, обласканный ночной прохладой, мягким и ровным светом луны, сиянием высоких, ярких звезд, воспел в многочисленных легендах, преданиях, сказках. Ночное небо одаривало его вдохновением, в котором рождались лучшие стихи и дастаны акынов, мелодии композиторов, мысли степных философов.
Традиция «ночного» миросозерцания глубока в поэзии О. Сулейменова. «Ночь», «Ночи августа», «Ночь на Ниагаре», «Ночь. Париж…», «Ночь в пустыне», «Хлебная ночь», «Ночной экспресс», «Ночные сравнения», «Ночь свершения желаний», «Я таю над ночными городами», «Актер и ночной город после премьеры» – вот неполный перечень стихов поэта, в названии и содержании которых сказалась привязанность его к излюбленному кочевником образу.

Эту черную ночь
Я опять принимаю в сообщницы.
В эту ночь я услышал неясный
луны монолог,
А на красный язык,
Как на свет,
Пробирается ощупью
И полощется в горле
Белого слова клок.
«Он бормочет стихи…»

Ночь для поэта – приподнятый полог шатра, в котором собрались и шепчутся, говорят, постанывая и восклицая, им услышанные голоса прилегшего на отдых бытия. Ночь приобщает к истине, освещенной лучиной-луной, открывает поэту судьбы ушедших и грядущих поколений:

Я разберу, прочту чужие знаки,
Луна,
прошу – не гасни,
освети
поэму неба –
Черную Бумагу,
копирку
в строчках Млечного Пути.
Восход или закат над человеком?
«Три поклона»

В «подлунном» мире стихов Сулейменова редко встречается образ солнца. Чаще – в тех случаях, когда речь идет не о самом светиле, а о символе, которым поэт обозначает общечеловеческий идеал счастья («Шесть солнц»). Но и здесь ему видится не однообразный дневной свет, а сложный образ будущего – «солнечные ночи» (так и называется один из сборников поэта): ночь как духовный мир личности, нации, пронизанный лучами единой для всех людей и народов высокой, «солнечной» идеи.
Возможно и другое объяснение названия этого сборника. В тех же «Шести солнцах» О. Сулейменов пишет: «Для человека границы родины постоянно расширяются. Крошечный народ мордва несколько веков умирал за осиновые рощи Суры и Мокши, а за полвека признал все 22 млн. кв. км за свою землю. И недалек, вероятно, тот день, когда любой назовет родиной, за которую пролита кровь, планету Земля». Это стремительное «расширение» современных национальных миров хорошо знакомо поэту, заявившему о себе:

Моя первая жизнь
Породнилась с другой,
Будет третья – горячая,
как полукровка…
«Постою у окна»
Солнце, классическое божество земледельческих народов, входит в пантеон кумиров Сулейменова, занимая место рядом с луной. И хотя встречаются еще в стихах слова «спокойный ужас солнца», звучащие как неусыпная память об ослепительной и уверенной, гасящей сияние звезд природе солнца, образ единства мира уже возник и получил имя: солнечные ночи.
Луна и солнце восходят, как и прежде, чередой, национальные миры остаются, поэт верит в возможность их единства и служит ему своим творчеством:

Они живут (объединив породы)
над рвами необузданных стихий.
Мосты – мои сутулые дороги.
Мои стихи.
«Мосты»

«Поскольку скотоводство было делом преимущественно мужчин, отношения, характерные для материнского рода, у скотоводческих племен все более уступают место патриархальным отношениям. У земледельческих племен пережитки материнского рода были значительно более стойкими…»6. Кочевник О. Сулейменова, как бы впитывая энергию «солнца», открывает для себя в русском языке глубокий мир женского начала. «Родина – женщина» – прислушивается он.

История – женщина,
Честь,
Отвага,
Поэзия – женщина.

Свежесть первооткрытия захватывает его:

Художник свободу рисует – женщиной.
Трава, лужайка, погода – женщина.
Небо – наполовину женственно,
Даже мужественность
Моя.

«Небо – наполовину женственно…» – будто запнулся поэт… Небо – древнее божество кочевников. В далекую эпоху «голубых тюрков» небо воспринималось ими как отец, земля как мать.

Когда вверху возникло голубое небо,
а внизу – бурая земля,
между ними возникли сыны человеческие.
«Большая надпись памятника
Кюль-Тегину»7.

Ведшие полукочевой образ жизни (сочетая скотоводство с земледелием), древние тюрки высоко чтили материнское начало. Мудрый Тоньюкук, призывая соплеменников смелее сразиться с врагом, напоминал им, что струсивших в бою ожидает кара богини плодородия Умай («Надпись в честь Тоньюкука»)8. Рассказывая о быте и нравах древних тюрков, исследователь пишет: «Отношение к женщине было подчеркнуто почтительным, рыцарским. Сын, входя в юрту, кланялся сначала матери, потом отцу…»9. Как пробудившаяся память об этих далеких временах, всплывают в поэме строки:

Матерью –
степь
мы называем,
Мы –
все, что дорого, величаем
твоим
именем,
Женщина.

Мужскому благородству лирического героя стихов О. Сулейменова особенно дорого это трепетно-возвышенное преклонение. В стихотворении об узницах Освенцима, ужасающее положение которых так не отвечает идеалу женского образа, слышится поэтому не только протест против фашизма, – воплощения зла, разрушающего мир, но и жгучая боль, ранящая тончайшее, юношески свежее и древнее, глубокое чувство поэта:

Пусть унижают солдат,
Но не трогают женщин!
Кому посвящать удивительные слова?
Этим? Обритым наголо тифом?
Измазанным желчью,
словно губной помадой?
Этим? Которым отказано
в мясе, в хлебе, в свекле
и в письмах к маме?..

Кочевник и земледелец с древнейших времен тянутся к единству мира. Кочевник понимает это единство как «вхождение в мир», земледелец стремится вобрать мир в себя. Культ «вечно голубого неба» кочевника больших расстояний означал враждебное его отношение к земледельцу. Небо Сулейменова покрывается дожденосными облаками. Один из сквозных мотивов его поэзии – ливни.

…Мы сегодня – ливни,
Нам сегодня
До всего есть дело!
Пейте, пойте – Это тоже дело.

Ливни – свадьбы неба и земли…
…Когда уйду, скажи, моя пустыня:
«Пустыни там, где облаком
он не был»…
…Ползает подслеповатый дождь
На коленях перед морем глин –
Виноватый, старый, нежный муж
Молодой неласканной земли.

Человек «третьей» жизни в поэзии О. Сулейменова по природе своей – кочевник. Планета для него пастбище и пашня. Перед этим новым человеком Земли – космические, манящие дали, в руках его нетерпеливо рвущаяся вперед, даже не снившаяся предкам, прекрасная скорость. Устремленность к далекому, предвкушение новых расстояний близки и понятны ему. Подобно тому, как древний казах воспевал скакуна горячей крови перед очередным броском в пространство, О. Сулейменов взволнованно и с восторгом предвосхищает предстоящий прыжок человека в глубины вселенной.

(Продолжение следует)

КОММЕНТАРИИ

1 Соболевский В. Ф. «Готские девы» в «Слове о полку Игореве». «Простор», № 5, 1963. «Следует искренне приветствовать творческие поиски О. Сулейменова, столь ярко и глубоко приобщившего к делу исследования «Слова» и братский нам казахский язык, позволяющий по-новому взглянуть вглубь промчавшихся веков. Его поиски позволяют утверждать о возможности дальнейшего обогащения исследовательской литературы о «Слове» новыми, пока еще сокрытыми материалами, в том числе среди языков казахского, персидского, черкесского и других. Этот факт особенно значителен, поскольку уже слышны унылые голоса о том, что исследование «Слова» зашло в тупик ввиду использования «всех имеющихся средств».
2 Сулейменов О. Тмутаракань. «Простор», № 6, 1963.
3 Сулейменов О. Солнечные ночи. Алма-Ата, 1962, с. 20.
4 Сулейменов О. Тмутаракань. «Простор», № 6, 1963.
5 Бартольд В. В. Собр. соч., т. V. М., 1968, с. 615.
6 Всемирная история, т. I. М., 1955, с. 135.
7 Стеблева И. В. Поэзия тюрков VI–VIII вв. М., 1965.
8 Там же.
9 Гумилев Л. Н. Древние тюрки. М., 1967, с. 74.

2 КОММЕНТАРИИ

  1. “Времен связующая нить” – познавательно и талантливо! В ожидании продолжения В. Абросимов.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ