Времен связующая нить

0
67

Мурат Ауэзов,
культуролог

СТЕПЬ И ГОРЫ

Если мне удастся возвысить
родную степь, не унижая чужие горы,
я буду считать, что выполнил свой
долг перед своей землей, перед своим
народом…
Олжас Сулейменов

Картина мира, воссозданная в устном и письменном творчестве кочевого казаха, претерпевает в настоящее время значительные изменения. Меняются традиционные представления о форме прекрасного, происходит переориентация в самом содержании эстетических ценностей. Тот же круг воспринимается все чаще как ложный компромисс пространства и воли кочевника, как иллюзорная видимость движения, выродившегося в консервацию замкнувшегося в себе содержания, все острее круг воспринимается как «дурная бесконечность», тормозящая развитие национальной культуры. Этот процесс сопровождается интенсивным проникновением в художественное сознание народа духовных ценностей, имеющих прародиной, средой происхождения совсем другие географические, климатические, исторические условия – иные «горы».
Стародавняя традиция отождествлять судьбу и жизнь народа с образом степи вошла в современную литературу. Но изменилось пространственное размещение созерцателя. Если прежде (во всей средневековой литературе) он находился внутри кольца, то теперь он смотрит на события в жизни степи как бы со стороны, глазами внешнего мира. Сходное перемещение происходит и во временной ориентации. Подобно Асану, ощутившему вдруг жесткие грани мира, современный казах увидел иным время – плавно, не спеша закруглявшееся некогда, оно осознается теперь в виде потока, устремленного в будущее, превращающего день сегодняшний в день вчерашний. Обретенная способность видеть степь глазами иного – торжествующего, победоносного бытия в сочетании с обостренным чувством времени придает современной казахской литературе характер оснащенных историческим материалом и согретых живым сочувствием ответов на вопросы, скоординированные по азимуту «прошлое – будущее».90

***

Через отчуждение возвращается к родной степи лирический герой О. Сулейменова в поэме «Чем порадовать сердце?» Вспомним структуру песни баксы: имена предков, названия разрушенных городов, затем – проблема («несчастного и больного отгадай недуг…») и в конце заклинание («О, дедушка… поддержи меня под руки»).
«История наша – несколько вспышек в ночной степи.
У костров ты напета на развалинах Семиречья, у коварной, обиженной Сырдарьи. Города возникали, как вызов плоской природе, и гибли в одиночку», – медленно, в духе сказителей эпоса или песен баксы, как бы раскачиваясь и нащупывая верный тон, начинает поэт.
«Я молчу у одинокого белого валуна в пустынной тургайской степи. Как попал он сюда? Могила неизвестного батыра? Или след ледниковых эпох?» – сходство с традиционным зачином степных сказаний продолжается: «Как попал он сюда? Могила неизвестного батыра?» – обнажение проблемы.
«Я стою у памятника Пушкина. Ночь новогодняя, с поземкой.
Я сын города, мне воевать со степью. Старики, я хочу знать, как погибли мои города», – формула баксы разрывается. Не молитвенное обращение к предкам, а энергичное требование, определившее для себя уровень позиции – «Я стою у памятника Пушкина».
Панорама битв проплывает перед глазами поэта.

В Альматау
В жестоком молчании месиво тел
Колыхалось, как море,
И ветер над морем свиреп,
Словно брызги, звенели упругие
горла стрел,
И бежали из моря багровые
волны рек.

Прошли по степям «веселые пьяные гунны», оставляя за собой горящие города Семиречья, погиб «белый город Отрар», разрушенный монголами, казахские «племена подчинились и стали батыйской ордой», «пращур-язычник поверил мечам мусульман…» – скорбный перечень потерь и поражений, трагических узлов в истории народа. Но всякий раз узлы развязываются. Было время – уйсун становился гунном, кипчак шел «впереди разношерстных чингизских туменов», предок-язычник сражался под зеленым знаменем ислама, но каждый новый поворот истории он встречал и провожал казахом. Поэт словно нащупывает ту внутреннюю силу (Чем порадовать сердце?), которая позволяет народу сохраниться, какие бы бури не пронеслись над его головой. И потому не погребальный плач звучит в поэме, а гимн вечно живущему народу, сумевшему выстоять на перекрестке острейших битв. Степь умела бороться за свободу, за право быть собой, а не тенью иных миров – отмечает поэт. Но в этой стойкости он ощущает и горьковатый привкус.

Рыжий, кем бы я был, родись
я немного раньше?
Юра, кем бы я стал десять
пыльных столетий
тому назад?
…Кровь, пожарище. Ур-р!
Я б доспехами был разукрашен…
…Просвистели б нагайками
добрые песни мои.
Оседали бы горы,
и горы бы стали песками,
А вот Пушкин стоит.

Один из первых описателей казахских земель В. Масальский такой увидел степь: «Все продукты химического и механического разрушения слагающих поверхность земли пород в Туркестане остаются внутри его и только переносятся ветром с одного места на другое, заполняя углубления, нивелируя возвышенности и стремясь придать стране однообразный вид»1. Словно отмеченная роком Немезиды2, степь безжалостно уничтожает все, что стремится к возвышению над ней. «Взгляд со стороны» и ориентация на истинно высокое позволяет поэту увидеть это свойство степи.

Степь тянула к себе
Так, что ноги под тяжестью гнулись,
Так, что скулы – углами,
И сжатое сердце лютей,
И глаза раздавила,
Чтоб щелки хитро улыбнулись.
Степь терпеть не могла
Яснолицых высоких людей.
Кто не сдался,
Тому торопливо ломала хребет,
И высокие камни валила
тому на могилу,
И гордилась высоким,
И снова ласкала ребят.
Невысоких – растила,
Высоким из зависти мстила.

Степь охотней признавала государство в человеке, чем человека в государстве; научилась мыслить категорией кровнородственного племени, но так и не сумела понять единства своего в масштабах нации и народа. Без труда принимала степь кардинальные идеи мирового развития, столь же легко и расставалась с ними; не выстрадала муки рождения высокой идеи, которая смогла бы поднять всю степь в едином порыве. В сознании народа горечь за свои поражения живет, пока не исчезают причины, их породившие. Два с лишним века прошло с тех пор, как вихревой набег джунгар развеял по степи остатки разбитых, истерзанных казахских племен, не сумевших из-за разобщенности своей дать своевременный отпор врагу. Ушла в прошлое эта трагическая страница истории казахов, выветрилась постепенно память о самих джунгарах, в свою очередь павших жертвой геноцида со стороны китайских завоевателей, а печальная песня той поры «Елімай» («О, народ мой»), емкий фокус которой вобрал в себя всю слабость степи, шедшей через россыпь побед от поражения к поражению, надолго стала спутницей кочевника казаха. Трагичный лейтмотив этой песни звучит, нарастая, в поэме Сулейменова, размывает и сносит условную позицию поэта («взгляд со стороны») и растворяет его в своей звенящей боли.

О, кипчаки мои!
Степь не любила высоких гор,
Плоская степь
Не любила торчащих деревьев.
Я на десять столетий вперед
Вам бросаю укор.
О, казахи мои, молодые и древние!..

Всей массой своих неудач, заблуждений, ошибок навалилась степь на поэта. Подобно древнему баксы, он готов принять на себя бремя ее страданий. Но сознание его, вернувшееся к степи через полосу инобытия, через приобщение к подлинной высоте, восстает против вековой застойности безликой плоскости степи.93

Мы, Высокие, будем стоять!
Попроси меня нежно – спою,
Заруби – я замолкну.
Посмотри, наконец, степь проклятая,
Но моя –
Все вершины в камнях и в окурках,
В ожогах от молний.

Не умиление запахом дыма кизячных костров, не сладостный туман сглаженных воспоминаний о «былом» и не отчаянье отпрянувшего сознания, узнавание себя которому дается через причастие к боли степи. Честный, трудный, драматический самоанализ, жизнелюбивый и целенаправленный.94

РЕФЛЕКСИИ

В языке и психологии народа, в ощущении мира и в художественном его отражении всегда наличествует печать национальной определенности. Но вместе с тем национальное подвижно и изменчиво. Если есть «вечные начала», о которых древние говорили: «Существо их в деятельности», то национальное, несомненно, относится к их числу. И подобно любому из этих начал, национальное – оружие, смысл которого понятен лишь в применении. Не отвлеченные формулы должны стать целью изучения и не ювелирный, в миниатюре исполненный и перенесенный на бумагу макет «национальной картины мира».

***

Из числа общих свойств национального можно выделить два основных, в соотношении которых отражается его двойственная природа. Стремление к связям с внешним миром и стремление к кристаллизации унаследованных начал – так, пожалуй, можно обозначить эти свойства. Оставаясь на всех стадиях национального – племени, народности, нации – внутренним его содержанием, в идеале эти два стремления постепенно поляризуются, достигают степени самостоятельного, оформляются в логические понятия мировой цивилизации и национальной культуры.
Связи народов, характерные для современности, – итог эволюционного восхождения от простейших форм установления их к более сложному и успешному охвату мира связями экономическими, политическими, научными, общекультурными. Древние завоеватели видели мир своим потенциальным владением, отношения с которым строились на основе самоутверждения. Локальное выплескивалось, разрушая то, что противилось идее завоевания. Но устойчивые связи не возникали, не происходило и кристаллизации в собственном смысле слова. Словно золото и меха, валились в общую трофейную кучу и знания, и искусства – и все считалось своим.
Иной тип связей представляют собой регионы, сложившиеся в эпоху мировых религий. Буддизм, христианство, индуизм, ислам разделили мир на крупные монады. Внутри регионов сильна тенденция унификации культур. Доминирующая роль нередко принадлежит одному языку – иногда им становится язык народа, входящего в состав региона, например, арабский в мусульманском мире, китайский в значительной части стран буддизма. В других случаях ведущими становятся языки, первоначальные носители которых уже сошли с исторической сцены (латынь), наконец, третий тип – искусственный литературный язык (тюрки). Локальное утверждается на орбите регионов и определяет мотивировку их отношений между собой. Завоевания ведутся под знаменем «священной войны с неверными», «возвращения гроба господня». Интересно, что даже в условиях экономического и политического распада багдадский халиф и римский папа умели поддерживать определенное единство духовной жизни в масштабах своих регионов. Хотя и тот, и другой были вынуждены прибегать к помощи средневековых «легионеров» – первый становился марионеткой в руках гвардии мамлюков чаще всего тюркского происхождения, второй – игрушкой войск германских императоров. На стадии регионов два стремления национального сбалансированы в относительное равновесие, ложное и недолговечное, поскольку в этом союзе масок своим называет себя чужеродное, а на пограничной полосе, подлинной сфере связей с внешним миром, расписаны лозунги локального.
В рамках такого региона невозможно гармоничное развитие национального. Словно уродец-горбун, взращенный в глиняном сосуде, деформируется оно, стиснутое в искусственных пределах. И потому так многоголосо запестрела лингвистическая карта в эпоху установления мировых экономических связей, приведших к развалу регионов. Намечается принципиально важный рубеж в истории связей между народами, разделяющий эпохи локальных связей и связей более широких, вбирающих в себя опыт мировой культуры. В условиях земной цивилизации стремление к связям преодолевает зависимость от пространства и находит свою подлинную высоту, погружаясь в глубины национальных миров, где вновь встречается с пространством, но уже не с дразнящим и влекущим вдаль, а выступающим в виде духовной традиции определенного народа. Стремление к кристаллизации унаследованных начал в условиях установления мировых связей получает возможность сопоставлять и сравнивать ценности своей культуры с содержанием других, расширяются свобода и способность выбора в интересах локального и теперь уже объективно, в интересах всех народов. Многообразие художественных миров, влияющее и на качество их единства, обеспечивается исторической памятью, ее содержанием, вступающим в сочетания с однообразием торжествующего времени. В восхождении связей от локальных к всеобъемлющим важно отметить взаимозависимость современных культур народов мира как состояние взаимогарантии непрерывного развития культуры нации и мировой цивилизации.96
На пути от синкретизма древней эпохи к нахождению беспредельности в многоликом единстве современного мира каждая из форм общественного сознания обогащается собственным содержанием и обретает свободу и самостоятельность. Становится возможным сосуществование в условиях единой социальной и идеологической структуры множества национальных культур.
Национальное вбирает в себя общечеловеческое, и процесс этот имеет такие глубокие временные корни и такое высокое качество осуществления, что поиски полностью суверенных островков специфики были бы столь же бесплодны, как и бессмысленны.
Нечто большее и более значительное, чем калейдоскопическое сочетание сколков с локальных циклов, содержит в себе опыт прошлого. Не только стабилизация племенных, региональных, государственных объединений, в процессе которой, словно остывающая магма, культура нации обретает затвердевающие, преимущественно ей присущие черты, известна истории, но знакомы ей также периоды движения, динамики, когда рушатся прежние границы и раздробленные миры в новых сочетаниях тянутся к новым типам консолидации. Звучными именами отмечает человеческая память бурное брожение, в которое вовлекаются время от времени племена и народы, превращая ручьи в потоки, плотины в развалины – великое переселение народов, эпоха великих географических открытий… Крупнейшие рабовладельческие государства древнего мира рухнули под ударами воинственных племен примерно в один и тот же период (II–V вв.)3. И в духовной жизни всеобщее движение можно наблюдать на ранних ступенях истории человечества. К примеру, настоящий взрыв интеллектуальный энергии народов Евразии в знаменитую «осевую эпоху».

***

В 1396 году турки-османы разгромили крупное ополчение рыцарей-крестоносцев и несколько позднее, в 1453 году, обратили Константинополь в Стамбул. Лишившись надежды установить главенство на древних караванных дорогах, страны Западной Европы нашли иные пути к «индиям», что привело в конечном итоге к перемещению на Запад центров экономического и культурного прогресса. Кочевые тюрки, долгое время – как тюрки каганата, позднее в составе монгольских туменов, а затем и в различном сочетании орд – контролировавшие торговые артерии средневекового мира, почти полностью выпали из этого нового движения. Не случайно именно в эту эпоху происходит оседание масс тюркского кочевого населения на территории Средней Азии, Малой Азии, Кавказа и России. Могущественные ханы, в монгольскую эпоху приходившие к покоренным городам и селениям для того, чтобы получить дань по праву икта4, задумываются теперь о благах оседлости и начинают строить дворцы и города, хотя порой (как Тимур) еще и не живут в них. Интенсивным градостроительством на берегах Волги отмечена эпоха правления золотоордынских ханов. Но в большинстве своем эти лихорадочно выстроенные города имели недолгую самостоятельную жизнь. Начиная с XV века, традиционный кочевник становится только символом движения, тогда как скорость и подлинная власть над пространством вырастают уже из недр и куются под крышами.
В основе передвижения кочевника лежат те же экономические причины, которые обуславливают миграции оседлых народов. Но в отличие от масштабной экспансии последних, подготавливаемой долго и нацеленно оснащенной, войны кочевников велись постоянно, на всевозможных направлениях. Завоевателями чужих территорий становились, как правило, не властители метрополий, а изгои, вынужденные уходить из родных мест под жестким давлением более сильных племен. Условия, в которых зарождалась энергия завоеваний кочевников, напоминают в общих чертах систему майората, установившую право наследования земли феодала старшим сыном и послужившую одной из причин крестовых походов на Восток «младшего» поколения европейских рыцарей. Но в набег уходили не осененные благословением, а истерзанные, разбитые, ожесточенные племена. И, конечно, ни у одного хронологиста не могло появиться и желания вести счет (первый, второй… восьмой крестовые походы) этим бесконечным наплывам волн кочевой стихии. Постоянное движение тюркских кочевников, хотя и выпавшее, начиная с эпохи великих географических открытий, из ритма новых скоростей и выродившееся по сравнению с ними в холостой, замирающий ход, надолго сохранилось в памяти и художественном творчестве народа как естественное состояние мира.

***

Движение и статика выясняют отношения с пространством с полярно противоположных позиций. И движение, и статика в единстве своем присущи отдельному человеку, нации, человечеству. Но в процессе исторического развития лишь главные вехи отмечены повсеместным, всеохватным брожением, в то время как существовали и существуют народы, для которых в постоянных перемещениях – реальность бытия. По этому принципу можно разделить само движение на два типа: всеобщее и локальное. Первым – сопровождаются эпохальные перемены в мировой истории, и в отношении к нему не приемлем принцип разделения «кочевник – оседлый». Что же касается второго, то здесь перед нами целые материки своеобразного мироощущения. Один из возможных путей в поисках национального своеобразия казахской литературы: взять в качестве ключевой единицы отсчета движение как состояние кочевого мира в соотношении с большим, всеохватным, периодически наступающим движением, включающим в себя мироощущение и оседлого народа (единство и отличие, совпадение и несовпадение). Ясно, что при этом пришлось бы говорить о художественном мире кочевья более широком, чем только казахский или тюркский.
Кочевник нуждался в ремесленнике не в меньшей степени, чем земледелец. И подобно земледельцу, он тянулся к городу. На границе двух миров, кочевого и оседлого, средневековые города выступали не только в качестве «торгового друга»5 – посредника в обмене продукцей, но, частично заселенные осевшими тюрками, они становились центрами формирования новых ветвей тюркской культуры. Уроженец города Баласагун Юсуф Хас-Хаджиб Баласагуни в 1096 году пишет книгу нравоучений «Кутадгу билик», восхваляя ремесленников и торговцев: «Добро этого мира идет от них». Еще тесно связанные со степью, тюрки-горожане быстро приобщались к духовным ценностям исконных жителей городов. Через города проникала к кочевникам культура арабо-персидского мира (вместе с ней и европейская античность, и наследие Индии), и через города же осуществлялось влияние тюркских ученых, философов, поэтов на культуру мусульманского региона. В общем взлете науки, философии, просвещения арабоязычных стран в IX–XI вв. тюрки средней Азии – Мухаммед аль Фараби (выходец из Отрара), Ибн-Сина (Авиценна), аль-Хорезми и аль-Бируни – занимали ведущие места. Махмуд Кашгари, караханидский тюрок, в XI веке составил первый словарь тюркских языков «Диван лугат ат-тюрк», именуемый и по сей день «блестящим произведением ученого-лингвиста». Этот «урбанический» период домонгольской истории тюркских народов нужно иметь в виду при анализе составных элементов национального своеобразия казахской литературы.
Одной из актуальных проблем остается изучение связей казахской и русской литератур. Многочисленные труды ученых, исследовавших влияние и взаимовлияние культур двух народов, посвящены большей частью анализу русско-казахских связей XIX–XX веков. Но слабо восполняются чистые листы истории литературы, в которых должны найти отражение реально существовавшие связи, уходящие корнями вглубь столетий. В этом смысле казахскому литературоведению еще предстоит переступить порог, уже оставленный позади самой литературой, основательно разрабатывающей пласты много­вековой давности. Примечательно, что одним из первых «историков литературы», заговоривших о древней близости кочевья и Руси, стал художник, с чьим именем связано начало процесса погружения современной казахской литературы в глубины «седой старины» – поэт Олжас Сулейменов. Лингвистический анализ в сочетании с историческим позволил ему, в частности, выявить в русском эпосе «Слово о полку Игореве» полнее и убедительней, чем это делалось прежде, слой слов тюркского происхождения, свидетельствующих о взаимосвязях предков современных казахов и русских. Давние соседи, казахская степь и Россия пережили в своих взаимоотношениях этапы, недостаточное внимание к эволюции которых ограничило бы возможность обнаружения подлинного родства и своеобразия в духовной культуре потомков «половцев и русичей».

***

Национальное требует полноты исторического обозрения. Но в самой природе его коренится и нечто противоположное этому условию – стремление к конкретизации, к точному определению его положения в системе координат «время – место». Остановимся вкратце на описании некоторых черт, возникающих на пути к этой определенности. Речь пойдет о превращениях национального в процессе взаимосвязей литератур в условиях устойчивых контактов между ними.
«Мы полагаем, что не следует упускать из виду один необычайно важный момент в процессе влияния одной культуры на другую. Нередко наступает время, когда культура, испытывающая влияние, уравнивается с культурой, оказавшей влияние…»6.
Если иметь в виду связь не близких по сходству исторических условий развития литератур, а отличающихся по эстетическому содержанию и степени приобщения к основному на данный период фонду мировой культуры (именно такой тип представляли собой казахско-русские литературные связи в начальный период), то взаимовлияние, то есть равные возможности взаимного обогащения – это высокая, идеальная ступень в их отношениях между собой. Не сразу устанавливается она, и не вдруг литература, ставшая на какое-то время в основном воспринимающей, обретает способность оказывать обратное полноценное влияние.
В литературных связях «влияние» как понятие не столько, видимо, относится к своему источнику, со стороны которого оно, скорее сияние, излучение, чем направленный и как-то регулируемый сноп «света-превосходства», сколько к литературе, подпадающей под его лучи. Обнаружение, улавливание их, курьезы и драматизм знакомства, восхищение и неприятие, присвоение и преодоление – все это переживает воспринимающая литература. Процессами, происходящими в ней, определяется и качество связей, и уровень ее собственного развития. В ответной реакции воспринимающей литературы на влияние можно выделить три основных этапа.
Начало знакомства. На этой первичной ступени в воспринимающей литературе попытки понять причины своей вдруг возникшей зависимости от культуры другого народа связываются со стремлением полнее узнать, что же представляет собой эта культура. Поэтому творчество литераторов первого периода часто принимает вид просветительской, ознакомительной деятельности. В жизни собственной литературы значительное место занимают переводные произведения, причем большей частью это вольные, описательные переводы. Вводимый материал из жизни другого народа в целях доступности облекается, как правило, в традиционно-национальную форму. Это явление отмечают исследователи большинства восточных литератур, вступивших в XIX веке в тесные связи с литературами Запада. В Китае, например, первые переводчики западной литературы не только допускали вольное изложение текста оригинала, но и подменяли имена героев и названия произведений китайскими. О вольных переводах, переделках и обработках произведений западно-европейских авторов «с перенесением сюжета действия, обстановки, характеров действующих лиц и т.п. на индийскую почву», – пишет Е. П. Челышев в статье о литературных связях Индии XIX века7. Сходные принципы перевода можно обнаружить и в казахской литературной практике, например, в творчестве Абая. Деятельность просветителей-переводчиков первого периода связей отличается необычайной интенсивностью. Уникальный, но и логичный пример этому можно встретить в истории китайской литературы. Линь Шу, творивший на рубеже XIX–XX вв., не знал ни одного иностранного языка, но изложил на китайском более ста семидесяти крупных произведений европейских авторов. К новой культуре соседа обращаются обычно художники, озабоченные проблемами собственного национального развития. «Нужно овладеть русским языком. У русского народа разум и богатство, развитая наука и высокая культура. Изучение русского языка, учеба в русских школах, овладение русской наукой помогут нам перенять все лучшие качества этого народа, ибо он раньше других разгадал тайны природы, и избежать его пороков. Знать русский язык – значит открыть глаза на мир», – говорил Абай, объясняя причину перенесения своей «каабы» с Востока на Запад8.
Целенаправленность творчества ознакомителей распыляется во втором периоде связей, когда просветительская идея знакомства читательской массы с более развитой литературой реализуется. Уважение к влияющей литературе в этот период трансформируется в преклонение. Благодатной становится почва для заимствований и подражания. Поток всевозможных произведений соседа, пестрых по жанру и тематике, идейному содержанию и художественной ценности, нужных, полезных и случайных, устремляется к читателю воспринимающей литературы. Меняется принцип перевода: перевод-пересказ, вольное и смысловое изложение текста не в состоянии больше удовлетворять запросы «просвещенного» читателя; его желание познакомиться не только с «духом», но и с «буквой» оригинала определяет новый принцип передачи – точность. Сближение культур оформляется в сознании как стремление к еще большей близости, в которой уже как бы теряются границы между своим и пришедшим и возникает порой иллюзия слияния. Именно в этот период становятся возможными факты языкового инобытия – творчества на языке народа влияющей культуры. В условиях особо тесных связей инобытие пронизывает все формы общественного сознания, но с наибольшей откровенностью проявляется в литературе, подвергая испытанию наглядный показатель национальной принадлежности – язык. Внешне – это случай максимального приобщения к культуре соседа. Писатель не только пишет на его языке, но и принимает в мир, этим языком охваченный. Но как бы ни был этот мир богат, он остается миром национальным. В нем, в частности, живет извечное стремление к обновлению, обогащению, самоузнаванию через связь с иными художественными мирами. Чем ярче и содержательней культура, в контакты с которой он вступает, чем выше уровень ее развития, тем плодотворнее общение. Не потому ли крупнейшие художники всех наций видят свой высший интернациональный долг в развитии собственной культуры? И не потому ли писатели, пишущие на чужом языке, раньше и глубже других узнавшие не только достижения, но и сложные проблемы влияющей культуры, закономерно патриотичны в отношении к собственным национальным корням – истории, традиции, языку и судьбе своего народа. В целом инобытие не противоречит природе национального как частное допущение, но не как стабильное и конечное явление. Стремление к кристаллизации унаследованных начал отступает, сжимается до предела, и торжествует стремление к связям. Это отражается в борьбе крайних тенденций в литературе, одна из которых воплощается в направлении, близком к национальному нигилизму, другая – зовет к сугубо национальному и, не умея еще распознать во влиянии жизненных истоков национального самоутверждения, идеализирует архаику, «славное» прошлое. В борьбе двух направлений рождается и нечто положительное: основательное знакомство с культурой соседа и тем, что доступно ему из мирового культурного наследия, во-первых, и глубокое изучение старины и собственной национальной традиции, находившихся в забвении. Второй период связей – пора суетливых поисков, нередко бесплодных, временами удачных.
Возросший уровень национального самосознания отличает третий период связей от предыдущих фаз. Художественное мышление избавляется от унифицированного стереотипа, рожденного подражанием влияющей культуре. Усиливается роль творческих инициатив, стремящихся к установлению духовного единства в масштабах нации. Это позволяет выработать и общий критерий в оценке привнесенного и традиционного наследия, осуществить их плодотворный синтез. Школа перевода, преодолевая буквализм и дословность, сопутствовавшие правилу точности в переводческой практике 1второго периода, выдвигает принцип адекватности. Третий период связей характеризуется нарастающей активностью всех форм общественного сознания, значительными достижениями в каждой из них и, что особенно важно, высокой интенсивностью их связей между собой. Борьба за чистоту и богатство родного языка, за национальное искусство, соответствующее уровню возросших в общении с передовой культурой требований, становится делом нации, культура которой входит в период самоутверждения и расцвета. Личность, в первую очередь творческая, в этот период особенно полно осознает связь со своим народом, его прошлым и настоящим, ответственность за его будущее. Глубже и острее воспринимаются понятия родины, родной земли, чувства гражданственности и патриотизма. Происходит сближение трибуна и аудитории, писателя с читательской массой. В борьбе как против консервации, так и растворения, двуликого зла культуры любого народа, национальная литература становится общечеловеческой по существу и этим интересной для других народов. В третьем периоде осуществляется взаимосвязь литератур как взаимовлияние в подлинном смысле слова.

(Продолжение следует)

Комментарии

1 Россия. Полное географическое описание нашего общества. Т. XIX. СПб, 1913, с. 3.
2 «Немезида уничтожает слишком поднявшееся вверх, низвергает слишком счастливое с его высоты и восстанавливает благодаря этому равновесие». (Гегель. Собр. соч. Т. XIII. М., 1939, с. 35).9
3 В конце II века начался распад Ханьской империи, в начале II века пала Парфия. Под натиском «варварских» народов в IV веке развалилась Римская империя. Кушанское царство распалось в конце V века, на рубеже V–VI вв. была разгромлена империя Гуптов в Индии.9
4 Икта – особая форма феодальной земельной собственности, характерная для территорий, завоеванных тюркскими кочевниками. Суть ее – господство военно-кочевой знати над оседлым крестьянством. При этом представители кочевой знати, владея землями икта и получая с них ренту продуктами, обычно продолжали жить в степи. (Всемирная история. Т. III. М., 1957).9
5 «Еще в начале XX века в старых городах Средней Азии сохранялся древний институт «торгового друга» – посредника в торговле скотом, пригонявшимся на городские базары. Города возникали в Средней Азии не только в глубине оазисов и на границах с кочевой степью, но и в глубине кочевых областей». (История, археология и этнография Средней Азии. М., 1968, с. 278).9
6 Голенищев-Кутузов И. Н. Проблемы влияния и национального своеобразия в славянских литературах эпохи Ренессанса. Взаимосвязи и взаимодействие национальных литератур. М., 1961, с. 245.
7 Челышев Е. П. Значение литературных связей в развитии прогрессивных тенденций в литературах народов Индии. Взаимосвязи и взаимодействие национальных литератур. Материалы дискуссии 11-15 января 1960 года. М., 1961, с. 227.
8 Абай. Слова назидания (перевод С. Санбаева). Алма-Ата, 1970.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ