ПАМЯТЬ СЛОВА

3
184

Юрий ТАРАКОВ,
публицист

Если идти от древнеарийского Хисина (Невы), то можно прийти и к древнеарийской Балтике: Бала в «Рамаяне» – асур, чудовище, сковывающее воды и убитое Индрой; Балу – царь титанов, сражающихся с богами. Так что Балтика, Балтия – великое море, большая вода, потому что «бала» в санскрите – сила и мощь…
Итак, и «ба» и «ва» нам теперь известны. Но что же такое «о»? Около? Возможно. Только не будем торопиться с выводами. Попробуем рассмотреть другое слово – Ока. Снова получаем в итоге воду: кавун – водянистый; кадка, каляга, канава, канал, капля, лакать, сосулька. Но к слову, состоящему из двух слогов и означающему реку, никак не припишешь понятие «около». Неужели нет выхода из этого тупика? Да и сколько же, наконец, в нашем языке воды? Много. Сделаем небольшое отступление и поговорим о ней. Тем более что это поможет выяснить и происхождение одного из самых дорогих нам слов – Москва.
Давайте же посмотрим на карту мира. Что прежде всего бросается в глаза? Беспредельные водные просторы. Почти 71 процент земной поверхности занимает мировой океан. Примерно пятая часть почвы – это вода. На глубине до километра в земной коре хранится более четырех миллионов кубических километров воды. Она входит также в состав всех живых организмов, и на это приходится половина того, что течет в реках. В каждом животном и растении ее от 60 до 99,7 процента от массы тела.
По словам французского биолога Э. Дюбуа-Реймона, живой организм есть одушевленная вода… А наше солнечное небо? В нем тоже собираются тучи, а потом ливнем обрушиваются на землю. И радуется земледелец: есть дождь, будет и урожай.
«Все хорошо в природе, – пишет С. Т. Аксаков, – но вода – красота всей природы. Вода жива; она бежит или волнуется ветром; она движется и дает жизнь и движение всему ее окружающему». И разве все это могло не отразиться в языке!
Родилось слово «ро», освоилось, завоевало племя, затем другое, третье и пошло гулять по всем народам и континентам. В одном языке перешло оно в росу, в другом – в траву, в третьем – в кровь, в четвертом – в реку. Проходят столетия, тысячи лет, и люди забывают его первоначальное значение. А тут другие племена и народы прошли по материкам, заселили острова и даже вышли к суровым берегам Ледовитого океана… А у них другая вода, другой дождь, другой снег. Но не пройдет это слово мимо человека, потому что в воде вся его жизнь… И уйдут эти народы, придут другие. А слово в памяти человека, в его языке останется. Сколько народов прошло по беспредельным просторам родной нашей земли, и столько же названий воды подарили они нашему языку. Попробуй теперь разберись, где родилось каждое из них, где набирало силу и как утвердило себя… «Ро», «ба», «ва», «ка» о себе уже сказали. Но есть еще «ли»: ливень, лизать, лилия, лимон, лить. За ним идет «мо»: море, мокрый, мойка, мочалка. И не произошла ли от него Москва? Возможно. Но ведь «ва» тоже вода. И в начале слова и в конце одно и то же понятие, выраженное разными корнями? Возможно ли это? Видимо, нет. Но то, что в Москве есть вода – безусловно. Теперь пойдем дальше.
«Ну» – тоже вода, и «пу», «си», «су», «то», «ча» – все это корни одного и того же понятия: нутрия – водяное животное, нырять; «сира» – река (санскрит), «си» – море (англ. язык), сироп, синий (цвета морской воды); сосуд, судно, сугроб; поток, тонуть, кипяток.
Какое раздолье и какая беспредельность в этих словах! Но и сила тоже! Вода не только благо для человека, но и неудержимая природная стихия. Вот почему «сила» – хлынувшая на землю вода; гроза, гром, рок, рокот – бушующая в небе и на земле вода; мощь, вышедшая из пределов своих вода. Как близки и как понятны бессмертные стихи А. С. Пушкина: «Шуми, шуми, послушное ветрило! Волнуйся предо мной, могучий океан!». Да, вот именно, океан. Снова вода, и снова «о».
Неужели «о» все-таки вода? Да, как бы мы от нее ни уходили, она неотступно следует за «о». Океан – это огромное пространство воды («о» – вода, «ке» – огромный, безграничный, «ан» – пространство, страна: Азербайджан, Афганистан, Казахстан, Туркестан).
В санскрите «огха» – залив, прилив, приток. В священном писании зороастризма «Авеста» – демон Апаоша, «отвращающий воды» («апа» – против, напротив, «о» – вода, «ша» – действовать), появляется в образе черного коня и сражается с Тиштрией, божеством звезды, отождествляемой с Сириусом.
Есть у нас, кроме того, и Обь. А ее очень хорошо «расшифровывают» иранские языки. Вот что, например, дает таджикский: «обгир» – лужа, пруд (водоем); «обгох» – бассейн; «обгузар» – канал, водопровод, водосток, русло; «обданг» – водяная мельница; «обдон» – озеро; «обдор» – водянистый; «обдорхона» – водохранилище; «оби» – поливной; «обишхур» – родник, источник, русло реки; «обкаш» – водовоз; «обкори» – поливное земледелие; «обмури» – место пропуска воды под постройками и стенами; «обрез» – водосток, бассейн; «оброн»— лицо, ответственное за пользование водой; «оброх» – поток; «обхона» – водоем; «обхур» – водопой; «обшикан» – водораздел; «обшор» – водопад; «обьер» – ороситель. Тогда что же все-таки «орума»? – Земля с водой? Нет, что-то должно быть другое.

На дровнях
обновляя путь

Мы переходим к самой «холодной» нашей главе. И невольно ассоциируется с этим холодом не чувство зябкости и страха перед лютым морозом, а удалой разгул ничем не истребимой русской души.
Есть на севере Казахстана, в двадцати километрах от Рузаевки и в полутораста от Кокчетава небольшое, но размашисто застроенное село Раисовка. Там-то я и встретил впервые Сергея Федоровича Захарова.
– Знают меня, – сказал он при встрече, – как печника. Но я не только печки ставлю. На стройучастке работаю каменщиком. Занимаюсь и плотницким делом. А вообще-то шофер. Правда, первую пятилетку в своей жизни уголь рубил в Донбассе.
Он положил тяжелую, спокойную руку на край стола, задумался, а потом добавил: «А в каменщики после болезни подался».
– Хорошая, надо сказать, профессия строитель. Хотя и беспокойная, но здоровая.
А две недели спустя я встретил его в сорокаградусный мороз на дороге между Раисовкой и Андреевкой. Он ехал в Рузаевку. Было что-то сказочное: с одной стороны – человек-гора, с другой – придавленный к асфальту, почти невидимый из-под шубы мотоциклишко: фырчит, бедный, надрывается – того и гляди рухнет от непосильной ноши. А Сергею Федоровичу хоть бы что: грудь нараспашку и улыбка во все лицо.
Человек-богатырь, подумалось мне. И счастливец. У него все просто и ясно. Он знает, зачем родился, зачем живет и что будет делать завтра. Прибавить бы такой ясности каждому, кто сомневается и недоумевает, кто не может решиться и сказать свое слово. Какая красивая и правильная жизнь потекла бы повсюду!
…Да, такие люди строили в далекие времена и Москву, и Новгород, и Киев, потом защищали их от многочисленных врагов, а теперь украшают землю своим трудом. Эти люди – костяк нашего могучего талантливого народа.

***
Но что же все-таки значит «о»?
Возьмем самое короткое слово «оса». «Са» – резать, кусать: сабля, коса, полоса. А «о»? Тоже «кусать»? Да, осока кусается и очень сильно. Огонь жжет. А окунь? Колет? Но не может же в трех звуках «осы» уживаться два таких страшных слова, как «жалить» и «колоть»! Нет, тут что-то другое. Внимательнее посмотрим на окуня. «Нь» на конце – или «много» или просто действующее лицо, само действие: конь, лень, день, дань. «Ку» в бесчисленном количестве языков – огонь, красный. Даже у древних инков «ку» – кровь («красная вода»). У персов это же понятие передается словом «хун». «Х» же постоянно переходит, как мы уже говорили, в «к». Кумач у нас – красная бумажная ткань, а кумжа – рыба с красным мясом. И, видимо, тот, кто имел дело с окунем, согласится: красного цвета на теле в плавниках этой рыбы больше чем достаточно. Но только ли красный цвет передает «ку»? А «куча», «купа», «курган», «куст»? Это и гора, и большой, и длинный, и высокий. Значит «ку» – много. А окунь и сильно красный, и сильно кусается, колется… Осока тоже сильно колет или режет…
И чтобы окончательно поставить все точки над «i», можно добавить: «о» – родной брат звука «у». А «у» – не что иное, как длинный, большой, сильный: угорь, удав, ус…
Итак, орума – огромная страна? И ясно, и понятно, и можно верить.
Теперь остается выяснить окончание слова Русь. Но раз уж мы заговорили о воде и о Москве, то решим сначала эту задачу.
На протяжении нескольких столетий ученые пытаются выяснить происхождение названия российской столицы. По одной теории Москва – «коровья вода» (на основании водских и зыряновских наречий), по другой – «самка медведя» (мерянско-марийские диалекты), по третьей – «сильная гонщица» (из языка скифов: «маск» – скот).
Грустно и читать, и слышать все это. И поскольку ученый мир оплошал или преднамеренно все запутал, нашлись самозванцы, которые пошли значительно дальше коров и медведей. Они заговорили уже и о людях. В своем так называемом «Топонимическом словаре» рядом с самим ее названием алма-атинская газета «Горизонт» поместила такой текст: «Москва – Мяскеу (казахский язык) – от МАС-КУЙЕУ (пьяный зять, муж). Есть легенда. Один казахский хан отдал дочь замуж за русского князя. Через некоторое время дочь вернулась, жалуясь, что муж пьет и вечно пьяный. Хан осерчал и отправил дочь назад к непутевому мужу.
– Кет бар, озинин мас куйеуине (убирайся к своему пьяному мужу).
С тех пор и пошло: мас куйеу (пьяный муж), Мяскеу, Москва».
И хотя газете пришлось извиниться за свои изыскания, нельзя не вспомнить хорошую присказку: сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок. Дело в том, что просто так ничего не бывает. В алма-атинскую же газету «Советы Казахстана» несколько раньше написал У. Касымбеков из Чимкентской области: «Слово Москва имеет тюркское происхождение: «мас» – пьяный, а «коп» – много; много пьяных заметили в этом городе в свое время тюркские купцы». Через несколько лет в целом в очень даже хорошей книге «Великий шелковый путь тюрок» повторил тот же пьяный заход в приложении к князю Юрию Долгорукову Р. Насыров: «Известно, что Юрий был большим любителем пиршеств, сопровождавшихся обильными возлияниями. Известно также, что женой его была половецкая княжна, т. е. этническая тюрчанка. На языке тюрков «кюеу» – зять, «масс» – пьяный, «маскюеу» – пьяный зять. Происхождение многих тюркских топонимов связано с доминирующем признаком местности, поселения, личности. Если это так, и если Юрий Долгорукий действительно любил пображничать, и если тесть и теща отмечали именно эту особенность зятя, то можно признать, что такая версия имеет право на существование. По-казахски Москва и сейчас пишется Маскеу».
Как видим, напрасно наши ученые махнули на столицу рукой. Давайте же попробуем решить эту проблему сами.
Итак, «ва» – вода. Сомнения в этом нет. Хотя… не сомневается только тот, кто ничего не знает. Тогда что же? Засомневаемся? Давайте попробуем. В конце слова все-таки «ква». Что мы имеем на этот случай в русском языке? Квас, квасить. У славян «квасить» – значит мочить (болгарский, сербскохорватский языки). От воды прежде всего и исходит кислый запах: в ней кислород, и он… окисляет. Звук «кв» у нас представлен не очень-то ясно. В латыни, например, он шире и понятней. Откроем словарь: «ква» – куда. Значит «кв» – это «ку». Совершенно верно: «у» после согласного звука перед гласным почти во всех европейских языках переходит в «в»: «куа» – это «ква». А «ку» в любом языке индоевропейской семьи – это вода или течение. В санскрите «кула» – ручей, «кувала» – водяная лилия. Кубера в ведическую эпоху – верховный дух глубин и тьмы… То же и в русском: куб – перегонный сосуд; кубас – якорный поплавок; кубыс, куга – болотное растение, а кулик – болотная птица; куйвата – 1) самая малая вода в морском отливе, 2) берег, обнаженный отливом (В. Даль); купать – погружать в воду; купава – водяное растение, кубышка, кувшинка; купель – купальный водоем; курьер – тот, кто ходит, бегает; курья – заводь, речной залив; кучер – возница.
И это еще более убедительно, чем чистое и ничем не скомпрометировавшее себя до сих пор слово «ва».
Перед «ква» стоит согласный «с». Его родословная также начиналась у древних ариев. «Су» или «со» (один из русских вариантов) – сила, мощь, мужество.
Автор же первого в России и вместе с тем уникальнейшего во всех отношениях санскритско-русского словаря В. А. Кочергина уточняет: «су» – еще и 1) обладать силой или верховной властью, 2) высшая степень качества.
И это «су», «со» имеет прямое отношение к первому корню Москвы.
Тогда что же такое «мо»? Тоже вода? Значит, нашу столицу построили на земле, которая насыщена двумя видами воды? Речной и морской? Обыкновенной пресной и родниковой? Тем более что «ск» можно перевести как «подниматься» и «опускаться». В самом деле, «скала» – поднявшаяся земля, «скакать» – прыгать. И даже экскаватор и эскалатор имеют в своей основе движение по вертикали. Но как тогда объяснить «мох», «мост»? Сначала следует сузить круг исследования. «Мо» – это и строить, сооружать: замок, монтаж, монумент. Строительство и вода… «Строить и поднимать воду» – видимо, такое объяснение слова Москва ничего не даст. Но есть еще и «мова» (украинский язык) – речь, разговор. К ней можно добавить и русское слово «немой» – неговорящий. Да, язык до Киева доведет, но не до Москвы, потому что вода и разговор ничего не объяснят. Неужели у «мо» есть еще какие-нибудь понятия? Да, есть. Мы забыли о морозе. А ведь он наш, родной, русский. Что такое «ро», мы знаем. А «зе»? Может быть, тут-то как раз и собака зарыта? Нет, «зе» – не мороз: озеро, земля, зерно, зенит. Совсем другие корни. Неужели «мо» – холод? Похоже, что так. Морж – житель холодной воды; морс – холодная вода с ягодами. А северная красавица, о которой можно говорить часами, – морошка? Когда наливается соком, она зеленая и твердая, согретая солнцем, становится красной, а созревшая – желтой и нежной. Кажется, возьмешь ее в руку, и расплывется на ней эта ягода, впитается в кожу, и ничего от нее не останется. И «перевести» морошку на современный русский язык можно так: «болотная ягода», притом северная, «ягода холодной воды». В северной части Атлантического океана и в Баренцевом море обитает «морская щука», напоминающая внешним видом нашего налима, – мольва. Есть и другая рыба, которая тоже любит холодные воды – мойва (из семейства корюшек). Растение семейства злаков – молиния – любит умеренные и холодные пояса Евразии и Северной Америки. И еще одно дополнение. Воспроизведем запись из словаря А. Н. Островского: «Моросит: мелкий, частый дождик; изморось (калуж)».
Теперь можно перейти и к Москве. В «Повести временных лет» сказано: «Были два брата в лесах Радим и Вятко; поселился Радим на Соже, и появились радимичи, а Вятко сел родом своим на Оке, от него и прозвание – вятичи». А Большая Советская Энциклопедия дает уточнение: «Часть венедов (западных славян) на рубеже VII-VIII веков, по-видимому, переселилась восточнее и влилась в состав восточных славян. Возможно, этноним венеды сохранился в наименовании вятичей (произносилось «вентичи»)».
Насчет западных и восточных славян вопрос спорный и оставим его в стороне. А вот то, что русские племена составляли ядро венедов, как раз слово «вятичи» и подтверждает, тем более, что в той же энциклопедии, но в четвертом, а не в пятом томе сказано несколько иначе: «Вятичи – древнерусское племя, жившее в части бассейна реки Оки. Родоначальником вятичей летопись считает легендарного Вятко». Вот это-то племя и основало будущую столицу россиян.
«Место между Неглинкой и Яузой, – пишет в романе «Кремлевский холм» Дмитрий Еремин, – было удобно для поселения: перед лицом бежала глубокая и большая река, называемая на местном наречии «Московой», «Темной водой», справа и слева лежало русло болотистой, топкой Неглинки. Неглинка делала неприступным высокий кремлевский холм: ход к нему был удобен только между Неглинкой и Яузой, все же иные пути закрыты врагу водой». Писатель даже не подозревает, какую оказал нам услугу. Он в одном абзаце утвердительно ответил сразу на три аргумента, которые мы сейчас выставим: во-первых, название города произошло от названия реки; во-вторых, вода – темная, а темный цвет всегда ассоциируется с холодом; в-третьих, Москва – неполное слово, раньше она называлась Московой (и это зафиксировано в западноевропейских языках).
Что же, один слог Дмитрий Еремин нам подарил, а второй мы сами добавим, исходя из разработанной нами системы, а также из написания в западноевропейских языках. И назовем древнюю русскую столицу так – Мосогова… На то, чтобы вместо «к» написать «г», мы имеем право: все, что движется, образовано у нас в языке от слова «го» – ходить. Только «го» перешло в «ка», «ко» и «хо». И потому мы теперь говорим не «гобан», а «кабан», не «гонь», а «конь», не «голено», а «колено», хотя «голень» и сохранилась. Но чтобы проницательный читатель нас не осудил за эту вольность, перелистаем книгу Льва Успенского «Загадки топонимики». Он обращает наше внимание на то, что в Западной Европе сохранилось немало славянских названий городов и сел и приводит сообщение Р. Фишера на 4 съезде славистов, которому удалось на карте 15 века в бассейне реки Зааль, в центре Тюрингии, обнаружить деревню Мосгау. Да, это та же Москва, только на Западе. И таким образом, написать «го» мы теперь имеем полное основание. А «о» вставим условно. Что же теперь получится? «Мо» – холодный, «со» – все, везде, всегда собирать, составлять; «го» – ходить, течь; «ва» – вода. Итак, всегда, везде холодная вода.
Другими словами, река с постоянно холодной водой. Действительно, водное питание Москвы на 61 процент – снеговое. А какое тепло может быть от снега?
И что можно в итоге сказать о самом городе Москве? На его территории зарегистрировано 150 речек и ручьев, около 240 открытых водоемов. Вот сколько воды от талых снегов и родников сосредоточилось в подножье столицы, удобно разместившейся в междуречье Оки и Волги! Да, название ее связано с самым необходимым в жизни человека – с водой. А то, что вода эта холодная, доказывает точность определения и то, что оно дано народом, веками обживавшим московскую землю.
Но можно ли на этом ставить точку? Вспомним еще раз В. И. Даля: «момра» – темнота, потемки, мрак; «мопс» – собака особой породы, плотной шерсти с черными подпалинами.
И далее: стоит произнести «о» невнятно, и получим «смуглый», «сильно темный» и «муть».
Корень «мо», передающий понятие «темный», древний, и представлен во множестве языков мира: в норвежском «мерке» – темнеть; в английском «смоук» – дым, копоть, курить; в суахили «мощи» – дым; в малагасийском «мококо» – грязь, а «могала» – сажа, копоть…
Прямую связь Москвы с грязью дает венгерский язык: «мошат» – тина, «Мошква» – Москва, «мочар» – болото, «мочкос» – нечистый, грязный, «мочок» – грязь.
Отсюда и Смоленск и его историко-былинные «грязи смоленские», ставшие крылатой фразой, привычным образом в древнерусской поэзии. Название пошло не от того, что жители города занимались смолокурением, как в этом нас убеждают некоторые исследователи, а от реки Смольня. В слове Смольня «с» – это «со», «су» – сильно, много, очень (см. санскритско-русский словарь), а «мо» – черный.
Г. П. Смолицкая в «Занимательной топонимике» (Москва, «Просвещение», 1990 г.) предусматривает такой вариант, но сделать окончательный вывод не решается: «Река могла также называться Смольня по цвету болотистых берегов и дна, почва которых была черной, как смола. Но в таких случаях река в русском языке чаще получает название Черная». Совершенно верно: Смольня – Черная река. И «но» здесь совсем не к месту. Более того, во всех славянских языках «бла», «боло» – грязь. А река, текущая из болота, разумеется, грязная. И «грязи смоленские» – результат заболачивания почвы. В области добывают бурый уголь, торф, что также говорит о грязи и черном цвете земли. Известны здесь и «мергели карбона», т. е. угля (карбонаты – соли угольной кислоты).
Да и Мосгау в бассейне реки Зааль – тоже не от блеска и чистоты, т.к. «зальц» по-немецки – соль. Вокруг Зальцбурга в XI-XII веках добывали ее в очень больших количествах. Но разве соленая вода, особенно если этой соли много, – не мутная?
То же и с «мозгом». Ведь и он «серая жидкость» в основной своей массе, т. к. состоит из скопления нервных клеток цвета грязи. Белая же, составная его часть, – всего лишь отростки этих самых клеток.
Когда говорят о чайке, всегда представляют белое ее оперение. А вот мойва – чайка, у которой спина и крылья сверху голубовато-серые, маховые – черные.
Да, нет окончательного перевода слова Москва. Но, видимо, «темная вода» – самое вероятное из возможных. Тем более, что оно не имеет ничего общего с такими далекими от здравого смысла понятиями, как «коровья вода», «самка медведя» и «сильная гонщица».
– Увы, есть еще Можайск, – скажет ортодоксальный лингвист. – Название дано по реке Можай (Можайка, Можая, Мжая), притоку Москвы-реки, в основе которой можно видеть литовское слово «мажас» – малый, т. е. река Можай – «малая, небольшая», или латышское «межс» – лес, т. е. река Можай – «лесная», берущая начало или протекающая по лесистой местности… А, кроме того, есть еще белорусская Московица и украинский Московец. Все это топкие, болотистые берега. И это еще одно прочтение Москвы.
Нет, никаких новых прочтений не может быть. Болотная вода почти всегда темного, грязного цвета, и эта темнота очень часто переходит даже в темно-красный цвет. Таковы, например, десятки лесных рек в Ленинградской области, в большей части своей «мертвых», в которых не только рыба, но даже лягушки не живут.
В словах Можай, Можая, Мжая нет ни малого количества, ни леса. «Мо» – та же болотная вода, а «жай», «жая» – движение («бежать» – быстро передвигаться), течение, река. Нередко «жа» переходит в «за», и тогда мы имеем Яузу, Пензу и другие русские реки на «за». «Ме» же и «ми» (литовское «мишкас» – лес) очень непросто перевоплотить в «мо». Да и, кроме того… А много ли в Московской области рек, которые текут, минуя лес?
– Ничего себе теория, – обидится москвич. – Разве в Москве вода темная, грязная? Не черней, чем в других реках.
Так вот: все реки болотного происхождения – черные, серые и даже от темно-коричневых до красных к устьям становятся настолько прозрачными, что из них смело можно пить воду. Не является исключением в этом отношении и Москва.
Как-то «Правда» опубликовала статью, имеющую прямое отношение к нашему разговору. Называлась она «Бомбоубежище Алека Лоудона», и речь в ней шла о шотландской Москве, основанной еще кельтами.
– На их языке, – рассказывает фермер Алек Лоудон, – «мос» – это чернозем, «коу» – берлога.
Откуда знать или помнить Лоудону о том, что «ск» – это много, а «ва» – вода? Если даже наши русские ученые до сих пор ходят впотьмах вокруг корня «мо»? А река в шотландской Москве тоже есть, и тоже, видимо, с темной водой. Что же касается чернозема, то его точный перевод – «черная земля», так как «се», «зе», «си», «зи» – земля в большинстве европейских и африканских языков (отсюда и кельтское «мос»), как, впрочем, и среднекитайское «мож» (тоже – «темный»). А гостей из Литвы ни в Шотландии, ни в Китае в те далекие времена что-то никто не припомнит. Более того, кельты жили в соседстве с киммерийцами и фракийцами, смешивались с ними. Сами же шотландские москвичи, между прочим, считают себя выходцами из Скифии и чтут обычаи своих далеких предков.
И поэтому две Москвы, далекие друг от друга, но одинаково звучащие – не случайность, а историческая закономерность. Хотя… Есть и еще одна гипотеза. Русский язык, как это неоднократно подчеркивал Николай Гнедич, самый близкий брат к греческому. А по-гречески… «мост» – крутить. И тогда? – Москва – «петляющая река». Посмотрите на карту Москвы-реки, и вы сами в этом убедитесь. И вот что дает экскурсия в языкознание.
Новогреческий язык: «анемоскала» – веревочная или приставная лестница; «анемостробилос» – смерч, ураган. Украинский: «мостыты» – вить гнезда; «мотузка» – веревка, бечева. Словацкий: «вымкнуть» – 1) вырваться, 2) выйти за пределы. Французский: «мот» – ком. То же и в других языковых семьях. Суахили: «моногоа» – делать вращательные движения туловищем. Малагасийский язык: «моты» – узелок, крючок. Прибавим к этому просто так, не строя гипотезы: первыми московскими князьями были сыновья В. В. Мономаха. Сын его Юрий Долгорукий был князем в Суздале – столице Ростово-Суздальского княжества, в пределах которого в период его княжения и возникла Москва. Мать же Владимира Мономаха была дочерью византийского императора Константина Мономаха. А вдруг если не по-праславянски, то по-гречески и назвали малоизвестную тогда реку Москвой?
Однако… Протоиерей Г. Дьяченко, автор «Полного церковно-славянского словаря» говорит локонично и уверенно: «Название р. Москвы производят от финских слов, означающих: «мутная вода». Слово «ва», прибавляемое к названию рек нашего отдаленного северо-восточного края, ознаяает на финских языках «воду», напр.: Обва, Колва, Косва, Сылва, Пейва, Сива, Айва и т. д.».
Корень древний. Представлен во многих языковых семьях. Санскрит: «моки» – ночь. Греческий язык: «мориссо» – делать грязным, черным; «морфнос» – черный орел; «молино» – марать. Латинский: «морулус» – темный, черный. Болгарский: «мастилица» – чернильница; «мастило» – чернила. Польский: «мазгач» – пачкать. Словенский: «мазгати» – пачкать. Украинский: «мла» – мгла, дымка; «морок» – мрак, сумрак. Английский: «моисти» – мглистый, туманный. Норвежский: «морк» – темнеть. Дари: «масаведа» – черновик. Болгарский: «молга» – туман. И у кельтов «мос» – темный. Венгерский: «мосзат» – тина; Мосзква – Москва; «мошар» – болото; «мошкос» – нечистый, грязный; «мошок» – грязь. Монгольский: «монос», «мойл» – черёмуха. Китайский: «мо» – мазать, тушь, темный, черный. Тибетский: «мог», «смог» – темный. Суахили: «моши» – дым. Малагасийский: «молали» – сажа, копоть.
Так что наша Москва – или «темная вода», или «петляющая река». Ни больше, ни меньше. Д. Еремин прав. И другие исследователи тоже, когда забывают о гонщицах и коровах.
«Объективным» же русским историкам, патриотам от горбачевско-яковлевской демократии пора поднимать знамена с тем, чтобы объявить миру: нашу столицу в доисторические времена дружно и разом построили мудрые кельты, так как сами мы, русские, даже пиво пьем баварское и водку заморскую, хотя и «заряженную» Гришкой Распутиным. Что же касается подтверждающих идею архивов, то и они найдутся: было бы желание поискать.
Да, на дровнях обновляя путь, начинали наши предки великую Русь. На берегах многоводной и скорой Москвы-реки закладывалась основа будущего могущественного государства.
Слава тебе, Москва – мать городов русских!
Выясняя происхождение слова Москва, мы несколько раз упоминали о Волге – великой русской реке и не задумывались над тем, почему ее так называют. А ведь это несправедливо, тем более что не обошли вниманием почти все водоемы северной части европейской территории страны
Сделаем же еще одно отступление.
…Название Волги, говорят некоторые исследователи, происходит от угро-финского слова «волгус» – свет. Значит Волга – «светлая река»? Так ли это на самом деле? Если слово разложить на слоги, получим Во-ло-га. Звучит так же, как Вологда. А там не только не светло, но, наоборот, – темно в лесах без конца и края.
Добавим к этому перевод на русский язык с башкирского реки Ак-Идель – Белая Волга, а по-старорусски – Белая Воложка. Речь идет о реке Белой. Как видим, к Волге потребовалось определение «белый». Если бы она была «светлой», уточнение не потребовалось бы.
«Ва», пишут другие исследователи, – вода (совершенно верно!), а «лога» происходит опять-таки от финского слова «лаукааники» – «лосья река». И лосем объясняют происхождение Ловати, Локни, Локсы, Луги и многих других рек. А ведь Локня, например, не только река в Псковской области, но и на Украине, в Харьковской области. Она – приток Сулы. Уж слишком далеко от Финляндии. Или, может быть, русский язык настолько беден, что нам без финского никак нельзя?
А если попробовать все-таки заглянуть в русский? Итак, «во». Что же это такое? Вода, воды, водяной. Корифеи топонимики не ошиблись. А «ло»? В санскрите «лапана» – рот, а в латинском «ало» – кормить. Стало быть, Ловать – «пожирающая вода»: глубокая или быстрая река, в которой всякий может утонуть. «Ло», таким образом, и «тонуть». Поэтому русалка – человек, «проглоченный водой», или утонувший, только женского рода, потому что на конце слова – «а»…
Складно получается. Почти как у поклонников финского лося. И как же тогда объяснить «логику», «лодку», «лопату»? Все они что-то пожирают? И лошадь тоже? Возьмем «лопату», самую понятную. «Ло» – копать во многих языках мира, а «па» – земля. Значит лопата – орудие, с помощью которого копают землю. Лошадь же – «быстро и много ходит»: «ло» – быстро, «ша» – ходить, передвигаться, «дь» – животное. Отсюда: Ловать – быстрая река, а Волга – большая вода, большая река.
Но может быть и по-другому: «ло» – идти, бежать, течь. И Волга тогда – просто Река. Как и Ловать, Локна, Локса.
На Волге жили когда-то болгары, люди с Волги («ры» – люди). Так их назвали в Европе. Вот что пишет, например, автор «Хроники Великой Польши»: «Королевство булгар ведет свое название от реки Булга». При чем же тогда финский свет? Надо заглянуть в словари тюркских языков. «Бо», «бу» в них – вода. Отсюда и хорошо известный в регионах Азии «акбулак» – светлый родник (только к белому, светлому относится в этом сочетании первое слово – «ак», ничего общего с финскими наречиями не имеющее). Так что болгары – «люди с большой реки». Но «б» перешло в «в», или наоборот: «в» в «б»…
Корни эти родились очень давно, и, видимо, в Африке. Именно поэтому они, слегка видоизменяясь, перешли в большинство языков мира.
Великая Волга действительно велика. Ее площадь в 20 раз больше Аральского моря, а вся речная система включает 151 тысячу водоемов общей продолжительностью 574 тысячи километров. Что же касается разливов этой могучей реки, то они «подобны морям». Недаром о том, как Волга заливает луга, неоднократно вспоминал в своей поэзии Н. А. Некрасов. С ее разливами он сравнивал беспредельную скорбь народную того времени.
Однако… есть еще и Вологда. Тоже река, но не такая уж большая. И течет там, где болгары не жили.
В. А. Гиляровский считает, что так ее назвали выходцы из Новгорода: сначала землю, а потом город и реку:
«Я раза три бывал у матери Манефы – ее сын Трефилий Спиридонович был другом моего «дядьки», беглого матроса, старика Китаева, который и водил меня в этот скит…
– Смотаемся в поморский волок, – скажет, бывало, он мне, и я радовался.
Волок – другого слова у древних раскольников для леса не было. Лес – они называли бревна да доски.
– Далеко ли до Ватланова?
– Волок да волок – да Ватланово.
– Волок да Волок – да Вологда.
Это значит, надо пройти лес, потом поле и деревушку, а за ней опять лес, опять волок…
…Вологда. Корень этого слова, думаю, волок и только волок».
Значит, Вологда – это леса, леса да перелески. И ничего больше.
Как бы хотелось согласиться с замечательным русским писателем! Только… смещение понятий произошло и в вологодском говоре, и в легенде о происхождении Вологды: волок – это 1) перешеек между двумя реками, по которому переволакивают лодки и товар с одной в другую (а поскольку везде лес, то и волок становится лесом); 2) глухой лес, непроезжий бор, из которого лето и зиму выволакивают срубленные бревна на полозьях, на волоках; 3) гужевой путь дремучим лесом от селения к селению, а также переезд, перегон; 4) волокуша.
Таким образом, понятие «волочить», «идти», «переходить», «перевозить» перешло на лесной массив. Волгой, Вологдой называли новгородцы и реку, потому что она тоже двигается, идет, течет.
– Нет, понятие восходит к языкам финно-угорской семьи, – открещиваются от В. А. Гиляровского и наших рассуждений лингвисты финно-угро-литовской ориентации. – Близким по звучанию является слово вепского языка «валгед» или более древнее общефинское «валкеда» – белая. Вероятно, название дано по светлому цвету воды, отражающему бледное, светло-серое северное небо.
Господи, поэзия-то какая! Сразу видно, что автор хорошо знает «Калевалу». Но, к сожалению, эрудиция эта, да и поэзия слишком далеко увели его от истины. Следовало бы для начала посмотреть словарь В. Даля: «волога» – влага, вода, жидкость; «воложить» – увлажнять, мочить, поливать; «вологлый» – сырой, влажный; «воложка» – всякий из множества боковых рукавов, притоков Волги; «волоша» – пролив, связь двух речек проливом, рукавом, между тем как оба устья речек идут до моря, а прилив и отлив образуют течение то вверх, то вниз. Добавьте к этому: водить, возить (о чем уже говорилось), волокно (то, что тянут), проволока.
В болгарском языке «ворвя» – идти, «извор» – источник. Отсюда: проворный – очень подвижный. Так что «во» – двигать, двигаться, идти, вести, везти, течь. Волга же, Вологда же – течение, река. Волгу называли раньше: Ра, Русь – течение, река; Атал – течение, река (чувашский язык); Идел-река (марийский язык); Итиль – река («и» в санскрите и других древних языках – идти, течь). Правый приток Волги – Ока. Как уже говорилось, «огха» в санскрите – залив, прилив, приток. В греческом «океанос» – океан, великая река, обтекающая землю. А русские и греческие истоки речи, о чем заметил еще в свое время Н. И. Гнедич, от одних родителей. Не возражает поэту, переводчику Гомера, и география: длина Оки – 1500 километров, до впадения Угры течет в долине шириной до километра, а ниже реки Москвы эта долина расширяется до 20-30 километров; средний расход воды близ устья 20 000 кубических метров в секунду. Разве не океан-море?
И разве не еще одно подтверждение чисто славянского, если не русского, происхождения названий большинства рек, текущих по русским просторам?

(Продолжение следует)

3 КОММЕНТАРИИ

  1. Очень интересно, особенно, если учесть, что слово “влага” – от казахского ылғал, “вор” – от ұры, “блаженство” – от ләззат, “умолять” – от мөлию и т.д. Поставил впереди казахского корня “в”, “б”, “у” и др. звуки – и получай слово другого языка с тем (!) же значением… Одно не понял из автора, о корнях слова “Волга”: “…корни эти родились очень давно, и, видимо, в Африке” (!)…

  2. Неужели, из Африки: “ұлы” – “вой”, “ұлық” – “волк”, “ұлыға” – “волчица” (Волга)?..

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ