Р О Д И Н А

0
191

(Э с с е)

Для того чтобы разрешить этот наиважнейший вопрос, как можно утолить духовный голод, оставаясь жить на этой земле, опять обращусь к литературе, великой, спасительной для меня литературе, а именно к собственному роману под названием «Треугольная Земля» (2005). 

ПУТЕШЕСТВИЕ В КОРИДОРЕ

Прежде чем я приведу необходимую цитату, объясню ситуацию в главной сюжетной линии романа. Герой, молодой человек, непонятного происхождения, чуть ли не инопланетянин, встречает девушку, заводит с ней отношения, однажды приходит к ней в дом, видит ее мать, и – влюбляется в нее, теряет голову… И как бы он или она, Нора, мать, конечно, заметившая его отношение, не избегали бы друг друга, встреча их все-таки происходит: чувства, близость, взаимность. И вот в одну из ночей, Саша, ведомый страстью, приходит к Норе опять, никак не может ее оставить. А после дочь Нина, проснувшись и почуяв неладное, идет по коридору и застает их в одной постели. Ужас! Кошмар! Как они посмели при ней?! И главное, как она, мать, посмела?! Нина с криком убегает из дома, любовники ее ищут, долго, безуспешно, в конце концов, девушка возвращается, с надеждой вернуть себе Сашу, так она, значит, его любит, и Нора опять остается одна, со своей страшной виной и преступным чувством. И вот что происходит далее.
«Нора скорбно закрыла глаза и, определенно зная, что ей надо куда-то двигаться, тронулась дальше по коридору, оставляя свой ночной пост, у двери в спальню Саши, а Нина в объятиях Саши, в тот же момент открыла глаза, потому что почувствовала ее, ненавистной, движение, и только она открыла глаза, как ветер подул, понесся по всему дому, и в окно вдруг влетел желтый платок, который когда-то на лесной поляне обронила Нина, на той самой поляне, по которой бежала она, так страстно желая, чтобы ее догнал Саша.
Платок же, желтый платок – тот? – теперь этот, полетел прямо по коридору, и настиг Нору, залепил ей глаза, и Нора сразу же поняла, что это знак – судьбы ее, и покрепче обвязала этим платком глаза, чтобы не видеть ничего окрест себя в этом обманчивом мире, она поняла, что наконец наступила для нее пора искать своего единственного возлюбленного.
О, Нора, неужели платок это знак? Да, знак, и с каким бы сомнением меня об этом ни спрашивали, я знаю, это знак, знак от моего возлюбленного! И Нора двигалась по коридору, а на самом деле шла уже по заснеженной равнине, и давно, и все: никакого платка, это для них платок, – все она на самом деле видела, и огни, и низкое темное небо, и заснеженные равнины, и зловеще черневший впереди бастион… Она шла и холодный ветер обжигал ей лицо, вот дошла наконец, и перед ней заскрипели тяжелые двери. «Стой! Кто идет? – вышел к ней постовой, в серой шинели и с ружьем за плечом. – Вы откуда, женщина?» «Я ищу своего возлюбленного! Может, вы знаете такого, Сашу? Мы потерялись с ним в одну из таких же беззвездных ночей. И я ищу его по всему свету, и я так, я так ищу его, как никто в это мире не может искать!» – сказала Нора и затихла с надеждой. «Вы не по адресу, женщина. – чуть теплея, ответил ей постовой, – Здесь одни заключенные. Ибо тюрьма. Вы зря здесь его ищите!» «Но, может быть, он среди них, быть может, провинился в чем-то?» – спросила она с той же надеждой. «Нет, не уверен! – ответил ей конвоир. – Здесь заключенные – вы видите? – которые строят стены из камней…» И Нора, вой­дя с солдатом во двор, увидела действительно их тяжелый тюремный труд: фигуры в серых ватниках раскалывали по размеру камни, и складывали их, и так росла стена. «А для чего стена? И может он тоже строит со всеми вместе эту стену?» – спросила тогда Нора, все еще не теряя надежды. «О, нет! – как-то смущенно улыбнулся ей постовой и, между прочим, начальник тюрьмы по совместительству. – Здесь заключенные… ну как бы вам это сказать? – которые любят только друг друга. Вы понимаете? Ведь ваш возлюбленный не может любить другого, если он любит вас, а вы – его?» «Нет, конечно, не может!» – испуганно согласилась с ним Нора. «Так вот, – продолжал начальник тюрьмы, – для этого мы и строим стену, чтобы оградить себя и нашу тайную, запретную любовь от жестокого мира, чтобы никто больше не смеялся и не издевался над нами. И не смел разрушать нашу любовь! – уже с волнением говорил постовой, а на самом деле солдат любви. – Вы посмотрите, как самозабвенно они точат и носят камни! Так, что порой они сами в изнеможении превращаются в них! И сами становятся частью стены… Значит, для будущих любящих и любимых! Вы понимаете? Мы сами, как камни! – восклицал начальник тюрьмы. – И мы, камни, не виноваты в том, что только так, как камни, мы и умеем любить! Только так…» «Да-да! – заторопилась Нора, теперь понимая, что среди них никак не может быть ее возлюбленного. – Тогда я пойду. Извините! И никогда не буду мешать вашей драгоценной любви, смеяться над вами. Ведь над любовью нельзя смеяться!» «Да, нельзя! – грустно улыбнулся ей этот солдат любви и вдруг сказал. – Подождите! Можно я вас поцелую?» Он подошел к ней, прижал к себе и поцеловал ее в губы, сухо и нежно. И сказал: «Когда-то, давным-давно, я любил женщину, но мы с ней расстались. И… И…» «Ну ладно, идите!» – махнул ей постовой и с грустной улыбкой затворил за ней тяжелые скрипучие ворота.
Куда теперь, Нора? А? … Как куда? Вперед, к моему возлюбленному! Я знаю, где он может быть! И Нора снова двинулась по коридору с платком на глазах, а на самом деле шла и уже давно – краем темного океана. Океана? Да, океана! Как быстро ты, Нора, до океана дошла! Это не я, это любовь моя, что быстрее звука и света, она шла уже берегом океана, и стояла серебристая осень, и океан был без солнца, опухший от туч, а на берегу стоял рыбак с неводом, весь сухой и сосредоточенный. «Здравствуй, рыбак, не встречал ли ты здесь моего возлюбленного?» «О! – застонал вдруг рыбак и присел. – Я не могу, женщина, видеть здесь чьих-то возлюбленных! Потому как я вылавливаю здесь только тела… чьих-то возлюбленных!» «Как… тела?» – испугалась Нора и прикрыла ладошкой рот. «Может быть, среди этих тел и есть тело вашего возлюбленного?» «О, нет-нет! – воскликнула Нора. – Никогда! Такого не может быть! Мой возлюбленный всегда жив для меня!» «Ну тогда, – произнес рыбак, – я ничем не смогу вам помочь! Вон, видите? Кладбище. Я вылавливаю тела всех несчастных, утонувших от несчастной любви, а потом закапываю их на этом кладбище, потому как погибших от любви, – говорил рыбак, – надо хоронить не как мертвую рыбу!» «А много ли их у вас?» – осторожно спросила Нора. «На всю оставшуюся жизнь хватит! – устало улыбнулся рыбак. – А жизнь моя длиннее и глубже, чем этот невод!» «Тогда прощайте! – грустно улыбнулась ему Нора и хотела было уже пойти, но рыбак молча остановил ее и прижал к себе, и поцеловал ее в губы своими солеными губами. «Когда-то я любил женщину» – сказал он и хотел что-то еще добавить, но отводя глаза, отпустил Нору, и Нора двинулась дальше, зная по-прежнему, куда ей идти, и глаза ее по-прежнему светились надеждой, она знала, что скоро увидит своего возлюбленного, хотя со стороны могло бы показаться, что она просто двигалась мелкими шажками по коридору, вдобавок, с желтым платком на лице, который был послан ей ветром, а где он странствовал все это время, никто бы не смог ответить, ведь главное, что он вернулся в дом, и если уж не сразу к Нине, так к Норе, ее матери…
Матери? Ха! – усмехнулась горько Нина, лежавшая в объятиях Саши, и все следила, следила за тем, куда двигалась эта ненавистная ей женщина, следила и с нетерпением чего-то ждала.
А Нора двигалась уже по пустыне, и было лето, и солнце пекло, и стояла жара нещадная, а впереди виднелся белый дворец, и стояло такое марево, что, казалось, это только мираж, но Нора двигалась неуклонно, заслоняя рукой глаза от песка, который вонзался ей в лицо, она знала, что там, впереди, она встретит своего возлюбленного. Когда она приблизилась ко дворцу, то увидела, что это был не мираж, прикоснулась к его белым, обжигавшим пальцы, стенам, и вошла в открытые ворота. «Где я?» – со вздохом спросила она и присела на белую скамейку, словно выросшую из-под земли специально для нее, и в тот же момент из дворца вышел старец, в белом весь и с белой бородой, может быть, следивший за ней все это время. «Здравствуйте, я привратник», – сказал хмуро старец и присел рядом с ней. И Нора уже хотела задать ему свой главный и единственный вопрос, как вдруг услышала в воздухе гул: гул… гул… гул… – угрожающе нараставший гул: «Что это? Что это за гул?»
«О, это тележки!» – хитро улыбнулся ей старец. «Тележки?» «Да, тележки, тележки для инвалидов. Ведь вы попали в санаторий для инвалидов!» «Я ищу своего возлюбленного!» – предупредила его Нора, не желавшая ничего знать про тележки и инвалидов, втайне думая, что, может, Саша где-нибудь здесь, не инвалид, а здоровый, конечно, отдыхает после своих неустанных поисков ее в этом санатории. «Если ваш любимый – калека, то может и здесь!» – опять улыбнулся в усы хитрый старец. «Нет-нет-нет! – испуганно выкрикнула Нора. – Мой любимый здоров и статен, и хорош собой, и лицом он бел и румян, и, конечно, никаких у него увечий!» «Может и так, – с сомнением произнес старец, – все вы по началу так говорите. Когда-то здесь действительно был санаторий для здоровых людей. И отдыхали в нем двое, мужчина и женщина, румяные и белые лицом, как вы говорите, и вот однажды они встретились, и с первого взгляда полюбили друг друга, и так, так они полюбили, что не захотели расставаться друг с другом никогда. А там, за пределами этих стен, в здоровом мире, их ждали родные, ведь у каждого из них была семья, а также всякие труды и обязанности, и тогда – вы знаете, что они сделали? – вдруг смутился старец, хотя согласно его возрасту, смущаться ему было не к лицу, – они попросили за любые деньги лишить их ног! Представьте себе! И их, конечно, лишили!» «Господи! – застонала Нора. – Но зачем?» «А затем, – отвечал ей старец, – чтобы остаться здесь навсегда, потому как в том их здоровом, сороконожьем мире такие, без ног, никому не нужны, да вы сами об этом прекрасно знаете, и действительно, когда их лишили того, о чем они с такой страстью просили, их семьи немедленно отказались от них. И эти двое влюбленных остались в нашем санатории навсегда. И, между прочим, прожили долгую и счастливую жизнь…
Но после, – улыбнулся белый старец, – все влюбленные мира стали ходить сюда, как в Мекку, все желали остаться здесь навсегда. Ну, мода, что ли, такая появилась? Кто вас, влюбленных, знает? И все – представьте себе! – просили о том же, и им, конечно, не отказывали, получая за это хорошие деньги. Но любовь-то проходит, а ног уже нет! – захохотал вдруг седовласый старец, – вот и получалось, что наш санаторий заполнился одними калеками. Но все равно никто из них об этом после не жалел!» «Почему?» – спросила тут Нора. «А потому, – отвечал ей старик, – что любовь свою стали растрачивать на страсть или похоть… Вот вы ищите сейчас своего возлюбленного, а может, это похоть?» «Нет, – твердо сказала Нора, – и даже не страсть. Это любовь!» «Ну-ну! – усмехнулся старец. – Наш главный хирург тоже так говорил, когда влюбился и сделал, следуя моде времени, с собой и со своей любимой то же самое. А потом он понял, как ошибся, но было поздно, но все равно сейчас, полный страсти и похоти, не жалуется. Тем более я по знакомству, как бывший его подчиненный, выдал ему самую быструю тележку. Так, может, вы еще подумаете?» «О чем?» – испуганно спросила его Нора, а старец вдруг схватил ее за руку, казалось, уже для того, чтобы вести ее во дворец. Слугой страсти и похоти. «А как же… вы? Вы же здоровый! Без тележки!» – воскликнула испуганно Нора, пытаясь отнять свою руку у старца. «Я? – неожиданно растерялся старик. – Я контужен на Троянской войне… Понимаете? Чисто мужская контузия! А потом, надо же кому-то за порядком следить!» «И зачем вам искать своего возлюбленного? – опять взялся за свое противный старик. – Останетесь у нас. После операции выдадим вам тележку. Если попросите, подберу побыстрее… Хотя вам, дамам, согласно манерам куртуазным, положено помедленнее, а впрочем, как хотите, все зависит от партнера. Будете жить-не-тужить и забудете о своей любви, растрачивая ее на похоть. Или, если хотите, на страсть…»
«О, нет! Нет! Отпустите меня! – воскликнула Нора. – Что бы вы со мной ни сделали, я все равно дойду, докачусь, доползу до своего возлюбленного!» И так она это сказала, что старец, хоть и коварный, но почему-то расстроился и, видимо, поверил ей. «Ну и ладно, – вздохнул он, – дойдете, так дойдете, докатитесь…» «А можно, – вдруг спросил робко он. – я вас поцелую?» И, не дожидаясь согласия, поцеловал ее горячо и неумело, а потом даже пустил скупую мужскую слезу, восклицая: «Паршивая Елена! Это она во всем виновата!» И пошел к себе во дворец, следить за своими калеками, жившими одной похотью, страстью, и, между прочим, вполне себе счастливо, а если чересчур хулиганили, старец сердился и наказывал их, отнимал у них тележки, расставлял их в коридоре попарно и по углам, а сам уходил к себе в служебку. А провинившиеся стояли – что делать? – и мучились, два бюста, так сказать, кричали и плакали, воздевая руки к потолку, умоляли старца вернуть им тележки. И старик через несколько часов их непрерывных просьб и гневных требований все-таки возвращал им персональный их транспорт и шел обратно к себе – проклинать свою Елену.
А Нора, перепуганная, выбежала из дворца и так-так бежала она, что споткнулась, и прямо лицом в песок, накаленный донельзя, обожгла и поцарапала себе лицо, но с колен не вставала, ибо молила это небо, эту землю и этот песок о встрече со своим возлюбленным, и когда поднялась, стояла уже чудесная весна. И вокруг цвели деревья, цветы, вишневый сад, и стоял такой аромат, такой запах, что Нора сразу же поняла, что это и есть то самое место, где она встретит наконец своего любимого. Птицы пели в саду, и одна из них подлетела к Норе и села ей на плечо, человеческим влажным голосом вдруг пропела: «Готовься! И сделай пять шагов… Он здесь!» Нора послушно прошла пять шагов. По коридору. Птица пела: «А теперь сними с глаз повязку!» «Какую повязку? – удивилась Нора, находясь среди деревьев, в вишневом саду, и вдыхая благоуханный запах. – У меня нет никакой повязки!» «Все равно сними! – настойчиво повторила волшебная птица. – А иначе не увидишь своего возлюбленного!» Нора, прежде чем снять повязку, сделала шаг вперед, приближая встречу со своим возлюбленным, и споткнулась, и, теряя равновесие, стала падать вниз, прямо в яму, оказалось, коварно прикрытую вишневыми ветками, – в западню… Ох! – застонала Нора и стала судорожно карабкаться наверх, но кто-то – о, кто?! – упорно сталкивал ее вниз. Но Нора цепляясь по-прежнему пыталась выбраться из этой ямы, из западни, а на самом деле падала, поднималась и опять падала на пол, потому как ее била руками-ногами Нина, дочь ее, и так мстила ей за Сашу, жестокая и коварная, давно поджидавшая ее в конце коридора, в темном углу».
Конец цитаты. Итак, мы стали свидетелями того, как героиня, оказавшись лицом перед данностью: дочь возвращает себе жениха, стоя у двери в их спальню, опять оставаясь одна в холодном темном вечном коридоре, совершает-таки необыкновенное, удивительное, великое путешествие в поисках возлюбленного, но ищет она какого-то другого неземного Сашу, – потому ее путешествие и великое! – который будет чище, светлее, прекрасней того реального, кого обнимает сейчас ее дочь.

ПУТЕШЕСТВИЕ В КОМНАТЕ

Что же касается самого Саши, то главное его преступление заключается в том, что герой «перепутал спальню невесты со спальней ее матери», так цинично подшучивают друзья Норы, устроив над ним суд, на котором, вспоминая свое детство, он и пытается им объяснить свою тоску, свою жажду, свой голод по любви и вообще свое происхождение. Итак, если Нора совершала необычайное путешествие в пустом коридоре, то Саша совершает свое в комнате. В комнате суда.
«Я мечтал стать ветром еще с самого детства, говорил Саша, когда в белом домике с темными пятнами или темном с бледными, далеко-далеко отсюда, я и жил со своими родителями, как все дети живут, и с малых лет удивлялся их… странному внешнему виду и внутреннему содержанию, потому как они весьма часто пугали меня собой, разве могут, скажите, родители ежедневно пугать своего ребенка? – получается, могут, да и как тут было не напугаться, когда каждое утро ты видел, как твои мать и отец… с шорохом отслаивались от ветхих стен штукатуркой, колыхались скорбно на ветру, потому что в доме всегда гулял сквозняк, колыхались и шелестели, говорили мне своими скрипучими голосами о том, что в доме сквозняк, и надо что-то делать с этим домом, а что я мог, мальчишка, сделать с домом и с тем, что они принимали вид штукатурки, чтобы их ветром не снесло, они говорили, что когда я вырасту, я стану для них стеной… и они обопрутся о меня как о стену, и тогда наступит уют и порядок в доме, ведь они как мои родители имели полное право вырастить из меня стену, а пока учись, учись быть стеной, говорили они, и я, конечно, во всем с ними соглашался, ибо спорить с ними было бессмысленно, на этом их нравоучения заканчивались, и они удалялись к себе в комнату, а я, движимый страхом и любопытством, бывало, подглядывал за ними в замочную скважину, и видел, как они, сидя ко мне спиной, затаенно шептались, вероятно, о том, как я стану стеной, гладкой, безмолвной и непоколебимой, а я не хотел – не хотел быть стеной, тем более, оштукатуренной, я хотел быть всегда свободным как ветер – ветер, способный сносить все на своем пути, всю пыль мира и всю штукатурку! А однажды в наш дом постучались, и я пошел открывать, ибо только я, и больше никто, всегда открывал в нашем доме двери, и открыв, я замер, потому что увидел огромные ноги…
– Ноги?! – с ужасом застонали женщины, а Иван почему-то захихикал.
– Да, ноги! Нет, ноги в проеме двери! Огромные ноги в грязных ржавых ботинках.
– Ужас какой! – прошептала Соня.
– Продолжайте, продолжайте, – сказал Иван, – ноги это всегда интересно!
– Эти огромные ноги в проеме двери, – продолжал Саша, сам содрогаясь от ужаса, бумерангом вернувшегося к нему из прошлого, – сказали мне: «Ну-ка, мальчик, иди и позови своих родителей. Мы хотим поглядеть на них, живы ли они, и если живы, то что они из себя представляют?» И я, конечно, безропотно, ни слова не проронив, побежал по длинному-длинному коридору, прыгал и отталкивался от пыльных досок своими наивными мальчишескими ногами, никогда и не видевший прежде таких огромных ног, причем в ржавых пыльных ботинках, я вбежал в комнату: старики как обычно сидели спиной ко мне, два кресла и две спины, и два затылка рядом, верно, глядя в окно, они мечтали в тот момент вместо окон и дверей иметь одну глухую стену кругом, я подошел к матери и сказал ей: «Мама, к вам пришли Ноги, которые хотят узнать, как вы живете и живете ли вы вообще?» И дотронулся до ее плеча… – Саша замер вдруг, не в силах продолжать.
– Так, дотронулся, – повторил, внимательно следя за его рассказом, Иван. – И что дальше?
– Я дотронулся до ее плеча, – продолжал Саша через силу, – и ее плечо… провалилось, облачко пыли, а за ним и спина, а потом голова, все остальное, и тогда я увидел – о, Боже! – палку, на которой все это строение, называвшееся моей матерью, держалось, я помню, я закричал от ужаса, я хотел было побежать обратно, но почему-то остался на месте, и, зная уже, что ждет меня дальше, все-таки приблизился к спине отца, и все повторилось заново, только там была палка побольше… В тот момент я услышал голос пришедших к нам Ног, словно они стояли за моей спиной, где-то совсем рядом, голос ног повторил свою беспощадную просьбу: «Ну, гадкий мальчишка, где твои родители? Я жду!» И тогда я перегнулся через кресло матери и увидел на сидении кучку песка, я взял, сколько мог, из этой кучки, а другой ладонью зачерпнул из кучки отца, и пошел обратно, к своей погибели, так мне тогда казалось, потому что я знал, я был уверен, что наш гость не простит мне таких родителей – этих кучек песка, которые вдобавок еще просыпались сквозь пальцы, но все-таки я что-то донес в своих ладонях, да, я, совсем не гадкий, донес честно своих отца и мать, я дошел до дверного проема, и, не поднимая глаз, тихо сказал: «Вот мои родители! Вот..»
– И что было дальше? – осторожно спросил Иван.
– Дальше? Дальше я не услышал ничего в ответ, я думал, что эти ноги в огромных ржавых ботинках будут долго смеяться надо мной, смеяться и притоптывать, например, танцуя чечетку, ну а что, скажите, еще можно делать, глядя на две ничтожнейшие кучки песка вместо твоих родителей, но стояла какая-то мертвая тишина, и когда я все-таки поднял глаза, я увидел, что на пороге никого уже не было…
Я заплакал и упал, и катался по полу, я кричал и разбрасывал своих родителей в стороны, а потом я снова вскакивал и топтал их… этот песок! Лучше бы этот страшный гость оставался в своем дверном проеме и, к примеру, издевался бы надо мной, хоть какой-то, согласитесь, знак внимания, ко мне и к моим – таким вот! – родителям, но и этого даже не было, и тогда я понял, что мы не стоим в этом мире ничего – ничьего внимания, и тогда я пошел обратно по длинному-темному коридору, по пыльным доскам, сквозь которые струился песок, я вошел в комнату, и жаркий колючий ветер подул мне в лицо, и увидел я, как из-за кресел выглядывали мои родители, оказывается, никуда и не выходившие из своей комнаты. И знаете, что они делали? Они хихикали надо мной и показывали на меня своими кривыми, корявыми пальцами, а я стоял как вкопанный, уже не в силах двигаться, ни к ним, ни обратно, потому что мне некуда, совершенно некуда было двигаться, я стоял и ждал, что же будет дальше, а дальше мать выскочила вдруг из-за кресла и той самой палкой, которую я еще несколько минут назад обнаружил вместо нее, ударила меня со всей силы, и я словно очнулся от ее удара и побежал по длинному-длинному коридору обратно, и они уже гнались за мной, и так же премерзко хихикали, и били меня палками по спине, для них пока не стене – мы научим тебя уважать своих родителей! – я бежал и сгибался, и даже не мог оглянуться назад, наконец я выбежал из дома, и бежал уже по степи, мимо нашего поселка, в который когда-то и выбросили таких людей, сделанных из песка, да, я тогда в точности это понял, что из песка, пробегая мимо их песочных домов с темными пятнами, я бежал и уже мечтал стать ветром, я прощался с этим поселком под названием БЕ1, ведь его и назвали так те чиновники в ржавых ботинках, потому что когда они высадили песочных людей в степь, они сами, обводя своими взорами эти пустоши, ничего не могли сказать, кроме как исторгнуть один звук из себя, полный отвращения: «Бе-ее-ее!» И с тех пор наш поселок так и называется…
– Вот мое происхождение! – кажется, закончил Саша свою речь и поднял глаза».
Конец цитаты. Но здесь герой еще не говорит о любви, о своем страстном желании обрести ее, во что бы то ни стало, он рассказывает об исходной ситуации в его жизни, о печальном и горестном, одиноком детстве, проведенном им среди песчаных стен и песчаных людей. И когда друзья Норы собираются объявить ему приговор, он просит последнего слова, которое как-то объяснит миру, судьям, матери и дочери, и главное, самому себе, почему в своем неукротимом всеохватном порыве чувств он, не умея, по сути, любить, потому что никто никогда не учил его этому, – а кто вообще, скажите, этому учит? – «перепутал» спальню своей девушки со спальней ее матери, создавая такой невозможный проклятый любовный треугольник.
«А еще я мечтал стать водой, – взволнованно рассказывал Саша, – потому что когда-то в нашем Богом забытом поселке протекала река, плавная, нежная и красивая, и мы с сестрой – ведь вы не знаете, у меня была и есть сестра, чудесная сестренка! – часто сидели на берегу этой реки, и, как все дети, строили из мокрого песка красивые замки, мечтая, что когда-нибудь и мы будем жить в таких замках, мечтали, глядя на серебристую кожу реки, и на белое солнце, целовавшее ее кожу, а потом приходило время обеда, и мы делали из мокрого песка пироги, и угощали ими друг друга, и сестра протягивала мне на ладошке свой пирог, а я – свой, и перед тем как отдать ей свое угощение, я каждый раз наслаждался прохладной влажностью песка, и – это самое главное! – я верил тогда, что жизнь на самом деле не такая сухая, как песок, и не такая сыпучая, я верил в это, и верю до сих пор, что если и есть что в этой жизни, так только ее влажность, ее вода, ее прохлада или тепло, если солнце вдруг приласкает эту воду, а что касается песка, так это все ложь и преграды, которыми окружают себя люди, думая, что так они защищают свою жизнь, не понимая, конечно, по глупости, как прекрасна эта влага в жизни и как прекрасна жизнь в своей влажности, и если бы они это знали, то не носили бы в своих руках и душах, как в земных поклажах, эту пыль – о! – не жили бы никогда в своих пыльных селениях, это я говорю вам перед судом, затеянным вами, между прочим, вам особенно должно быть понятно, что такое песок, вам из века в век живущим среди стен песчаных, в которых если кто когда-либо и томился, так только мечтавшие о воде, как томился и я, господин прокурор и госпожа судья, в вашем чулане, ведь томясь в нем, я еще неистовее, чем в детстве, думал о воде, и о том, как однажды надо мной зазвенят серебристые реки, много чудесных рек, зазвенят и обрушатся разом на все стены мира, и тогда из темниц своих высвободятся наконец все заключенные, так мечтавшие о любви, и не станет в мире больше стен и песчаных людей, и повсюду миром будет править вода и любовь, – впрочем, это одно и то же!»

ТРАДИЦИЯ

В 2008 году я воплотил свой замысел, о котором так долго думал и мечтал, а именно, написал книгу о литературе коре сарам под названием «Книга Белого Дня (Литература корейцев СНГ в поисках утраченной идентичности)». В этой книге, рассмотрев литературу советских и постсоветских корейских писателей, начиная с пролетарских времен до постперестроечных, подводя итоги, я пишу следующее.
«Итак, что же представляет собой литература корейцев СНГ на сегодняшний день?
Во-первых, это литература экзистенциального посыла, не экзистенциальная, а именно такая, как было сказано, потому как корейский русскоязычный автор волен работать в самых разных стилистиках и манерах, – реалистической, модернистской, сказовой и так далее, – выстраивая свой сюжет линейно или метафорически, играя с языком или относясь к нему слишком буквально, создавая одно- или многоэтажную литературу, кому как по силам, суть не в этом, а в том, что всех нас, и это видно по книге, объединяет один пронзительный посыл совершенной любви к несовершенному миру, который, как тот рог у мифологического единорога, является нашим богатством и уникальной чертой.
Второе. Эта литература, к великому нашему человеческому сожалению, лишена почвы, родной земли, соответственно мы не можем питаться ее соками и воспевать ее красоты, а если были такие случаи, то по советскому недоразумению или просто по глупости автора. Посему мы обитаем как бы в воздухе, в пустоте, что позволяет нам, авторам, с другой стороны, не чувствовать давления почвы на ноги и не испытывать прочих, исторических и территориальных комплексов, таких как отношения с соседями, великими или не очень, вековые обиды, смутные перспективы и прочее разное, которыми, как лихорадкой, охвачены многие национальные литературы.
Третье. Таким образом, отсутствие этих удушающих национальных комплексов дает, к нашему писательскому счастью, полную свободу нашей литературе, которая в своем пронзительном посыле к «Ты», от возлюбленной, собрата по одиночеству, к самому Миру и Богу, в своих лучших проявлениях, чистым голосом, присоединяется к великому хору мировой литературы.
И, наконец, последнее. Вполне закономерно напрашивается вопрос. Как долго может просуществовать такая литература, не имеющая опоры, как было сказано, подвешенная в воздухе? Ответ. Поскольку диаспоральный человек, коре сарам, в современном мире может жить везде, то всегда будет испытывать агрессивное давление среды, ибо для нее он иной, чужой, непонятный. И если этот человек окажется одаренным литературным талантом, и, вдобавок, даст Бог, человеческим мужеством, то он будет неотступно создавать свой художественный мир, так достойно отвечая миру, его окружающему. И поскольку Среда всегда будет враждебной по отношению к нам, а талантливые люди будут всегда появляться, то Литература Коре Сарам, не имеющая основ, традиций, школы, описывающая чужой мир на чужом языке, вышедшая из небытия, сотканная из пустоты, невозможная по определению, тем не менее, вопреки всякой логике, не имеет конца».
И здесь возникает следующий наиважнейший вопрос, к какой мировой традиции можно отнести такую литературу? Или в какой мировой философии литература коре сарам обретет-таки свою родину или дом? Для того чтобы внести полную ясность в это размышление, предоставим слово большим ученым и философам. И вот что пишет Григорий Померанц в своей статье «Встречи с Бубером»:
«В лекциях, прочитанных в 1936 году в Иерусалимском университете, Бубер разделил всех мыслителей на проблематичных и непроблематичных. Оба слова имеют у него свой особый смысл. Аристотель, Аквинат, Гегель захвачены проблемами бытия, н они «непроблематичны» по характеру. Их не мучает вопрос: «Быть или не быть?» Как характер, как личность, они прочно укоренены в бытии, «обустроены». Другое дело – Августин, Паскаль, Къеркегор. Их мысль исповедальна, автобиографична. (Здесь и далее курсив мой. – А. К.) Если бы Гегель расторг помолвку с невестой, это не вошло бы в историю философии, а для творчества Къеркегора этот опыт стал решающим. Нельзя понять Августина без его ужаса перед бездной греха, Паскаля – без страха перед бесконечным пространством. Они проблематичны для самих себя, они чувствуют пустоту под ногами и ищут почву, на которой может остановиться падение в Ничто. Несколько лет спустя, перерабатывая лекции в «Проблему человека», Бубер пояснил одно противопоставление другим: обустроенные (непроблематичные) – бездомные (проблематичные). Бубер продолжает ряд, начатый Августином, традицию философии кризиса, выход из которой – вера. Он беспощадно критикует экзистенциалистов, остановившихся на падении в Ничто. Однако исходный пункт Бубера – «экзистенциальный»: одиночество, заброшенность, оставленность».
Как это близко коре сарам, всему нашему опыту, словно про нас все сказано! Очевидно, в противопоставлении Мартина Бубера «обустроенные (непроблематичные) – бездомные (проблематичные)», литература корейцев СНГ занимает вторую позицию, и ряд наиважнейших, духовно близких нам, корейским писателям, имен теперь налицо: Августин, Паскаль, Къеркегор, Шестов, Бубер, Хайдеггер и далее. Любой образованный человек легко продолжит список этих великих «проблематичных» философов. Конечно же, тема имманентной традиции, – заметьте, не формальной, не поверхностной, не, извините, дурацкой: надел нацкостюм и пляши на празднике дружбы народов! – или тема философской родины, которую наконец обретают писатели коре сарам, требует отдельного обстоятельного рассмотрения. Мы лишь обозначили ее в данном размышлении, дабы указать направление, вектор, куда двигалась, и будет двигаться наша литература.
Теперь и наконец, мы можем подытожить все вышесказанное, и сказать, что у нас, коре сарам, действительно есть несколько родин, так распорядилась наша изгнанническая судьба. А именно:
1. У нас есть Корея, откуда происходит наш род и наши имена.
2. У нас есть страны СНГ, в которых мы воспитывались и формировались. Причем Казахстан я хочу отметить здесь особо, ибо именно в Алма-Ате, на протяжении тридцати лет, самым свободным образом создавалась и создается литература казахстанских, постсоветских корейцев.
3. У нас есть Территория Русского Языка, через который мы выражаем свои мысли и чувства.
4. И наконец, – сейчас я говорю только о писателях коре сарам! – у нас есть Философия Кризиса, или Экзистенциальная Философия, атеистическая, религиозная, выражающая мироощущение бездомных людей, выброшенных за пределы исторической родины, в силу разных политических, экономических причин.
И если посреди этого «многообразия» вновь задаться вопросом, какая родина для нас самая главная, то можно трезво сказать, что Корея или страны СНГ хотя бы теоретически могут удаляться от нас, или к нам приближаться, в зависимости от всегда непредсказуемой политической атмосферы, на тот или иной исторический момент. И здесь ты ничего не можешь c этим поделать, ибо мы помним наше проклятое смирение всей своей исторической памятью! Но Литература, или Творчество никогда не предаст, не оставит, не забудет тебя, чему доказательством послужит мой жизненный пример и данное размышление. Конечно, при одном очевидном условии, если ты, человек и только после автор, в минуты отчаяния, падения, слабости, не оставишь его.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ