АКАДЕМИК АЛЕКСЕЕВ В КАЗАХСТАНЕ

0
410

Клара ХАФИЗОВА,
доктор исторических наук,
академик КазНАЕН

Видный ученый, второй академик в истории российского китаеведения и первый академик в истории советского китаеведения Василий Михайлович Алексеев (1881–1951) находился в эвакуации в Казахстане с конца 1941 года по июль 1944 года. 

Он вылетел из осажденного Ленинграда 11 ноября 1941 года. Очевидно, его семью посадили на АН-2, многоцелевой самолет, широко использовавшийся для эвакуации людей в военное время. Он известен также под ласковыми именами «Аннушка», «Кукурузник». Он мог летать низко и садиться на любой грунт, применялся также в учебных целях.
В связи с ограниченной грузо­подъемностью самолета, Алексееву позволили взять с собой всего две книги. Он выбрал «Антологию танской поэзии» (诗选) и энциклопедический словарь «Цы юань» (词源). Он знал, что едет в страну древних тюрков и поэтому взял с собой книгу, в которой более всего говорится о них [4, c. 133–160].
Династия Тан (618–907), имевшая тюркские корни, воцарилась в Китае при помощи тюрков. Эта династия имела обширные и разносторонние отношения с тюркскими каганатами. А танская поэзия, как известно, составляет золотой век китайской поэзии. В. А. Алексеев интересовался ею и раньше, но вплотную смог приступить к переводам стихов только лишь в Казахстане. Он сопроводил переводы прекрасными комментариями о государствах и народах Центральной Азии. У академика была цель – сделать поэзию эпохи Тан более доступной русскоязычным читателям, советским синологам, а также использовать переводы в качестве учебного материала по китайской литературе.
Василий Михайлович Алексеев был учеником Эмманюэля-Эдуарда Шаванна, лучшего из французских востоковедов при неоспоримом в то время превосходстве французских китаеведов. Научные труды и методы преподавания Э.-Э.Шаванна и сама его личность произвели неизгладимое впечатление на Алексеева. Он участвовал в экспедиции Шаванна по Китаю и слушал курс его лекций в Коллеж де Франс, бывал у него дома. Хорошо изучил творчество Шаванна, восхищался им.
Французский ученый блестяще начал перевод «Исторических записок» (Шицзи) Сыма Цяня. Первая статья Шаванна была посвящена древнекитайским обрядам поклонения и жертвоприношениям горам и рекам Китая, культу горы Тайшань на родине Конфуция. Однако Алексеев не одобрял своего учителя в том, что того постоянно тянуло изучать Западный край – Сиюй, увлекали Туркестан, Индия, поэтому тот часто оставлял темы синологической науки в стороне. Алексеев считал, что Учитель разбрасывается, теряет драгоценное время и не выполняет свой долг перед синологией. Не случайно после изучения «Исторических записок» Сыма Цяня и первой статьи о культе гор Шаванна больше привлекали чужеземные влияния на китайскую культуру и культура иноземцев, их письменность и религии.
Нам знакомы труды отца Иакинфа (в миру Никиты Бичурина) и их роль в изучении истории народов Центральной Азии. Отец русской синологии, крещеный чуваш, так же, как Шаванн после изу­чения китайских исторических трудов, большую часть своих произведений посвятил региону Центральной Азии. Это что, закономерность? В любом случае, китаеведение тесно связано с историей тюрко-монгольских и других малочисленных народов Китая. История маньчжурской династии Цин, правившей в 1644–1911 гг. (Цин ши гао), и сегодня остается «черновой», не канонизированной, так как сами китайские ученые считают, что в ней слабо представлена история китайского народа.
Алексеев обоснованно считал, что переводы Бичурина слабее, чем у академика В. П. Васильева. Он знал цену переводам и исследованиям Шаванна, считал их качественнее, чем у английских и русских китаеведов. Он сурово писал, что хотя перевод «История младших Хань» Бичурина и существует, «но для науки того времени, когда писал Шаванн (1907), он мог и не существовать». Замечает, что «малоясная речь переводчика, пересыпанная уродливыми пекинскими (и то подозрительными) транскрипциями, уже не имела ничего общего с переводами… Шаванна» [2, с. 85]. Придирчиво говорит, что «Грамматика китайского языка» Бичурина является карикатурой по сравнению с учебниками по латинскому и греческому языкам. Это объективный факт, так как научное китаеведение в XIX веке только зарождалось в России, а его центром в то время была Казань.
Дорога из Ленинграда была долгой. Алексеев с семьей прибыл в Боровое (Бурабай) – курортное место на севере Казахстана, в декабре 1941 года. Подобно тому как эвакуированные заводы из России, Украины начинали работать под тентами, так и ученые, едва разместившись, приступали тотчас к своим исследованиям. У дочери-подростка Марианны (1927–2009) навсегда врезалась в память картина: согбенная спина отца за письменным столом. Академик вспоминал, что он «мог по условиям транспорта взять с собой не более двух книг текста и один словарь, с чем и был вынужден обходиться целый год». Целый год, о котором говорит Алексеев, когда он вынужден был обходиться лишь двумя книгами, был 1942 год. Это был первый год пребывания академика в Боровом и время привыкания к научной жизни в суровых условиях.
До отъезда в Казахстан Алексеев собственноручно упаковал одну посылку с книгами, попросив управдома № 2 по 7-й Васильевской линии прислать ему ее по новому адресу. (Кстати, на Васильевском острове было размещено посольство Абылай хана во главе с султаном Урусом в 1758 году.) Можно только удивляться тому, что академик по прибытии в Боровое смог сообщить в блокадный Ленинград о своем месте жительства управдому, который, получив письмо, выполнил просьбу ученого и отправил посылку. Алексеев получил книги через охваченную войной страну летом 1943 года.
Таким образом, спустя год после приезда в Боровое, в июле 1943 года у него книг стало побольше. К сожалению, мы не знаем точного списка прибывших из Ленинграда книг. Возможно, это были другие списки «Сборников танской поэзии», так как в годы войны академиком были полностью переведены четыре китайские антологии.
Ученый начал работу над Антологией по прибытии в Боровое в декабре 1941-го, а закончил в августе 1942 года. Академик перевел 463 поэтических произведения и 402 произведения прозы. Лишь небольшая их часть была опуб­ликована при его жизни. В записке от 24 апреля 1942 года (в тот день автору пишущему эти строки исполнилось ровно 3 года), которую Алексеев вложил в рукопись перевода, им записано: «Эту часть антологии в крайнем случае (после смерти) можно печатать, оговорив, что автор-переводчик предполагал дать обширный комментарий и обширное же предисловие, но из-за отсутствия бумаги и нужных книг этого сделать не мог» [1, c. 139]. Ученый сетует, что не смог даже снабдить точными датами авторов произведений. «О чем же говорить дальше?» – восклицает он. Не раз повторяет, что перевод «можно выпустить в свет лишь со смертью переводчика, с которого уже больше нечего требовать. Я полагаю, что те, кто будет содействовать печатанию этой не совершеннейшей антологии, примут главным образом то обстоятельство, что на русском языке таких (по форме и содержанию) еще не было, да и на других языках художественные переводы китайских антологий не точны…». Тем не менее, что он «при своей жизни в этом виде свой перевод никогда не решился бы публиковать…» [1, c. 140].
Академик, будучи китаеведом классического типа, учеником выдающегося французского синолога, предъявлял к себе высочайшие требования. Между тем, следует отметить, что и сегодня нет переводов, подобных переводу Алексеева, а его комментарии остаются непревзойденными. Вот что писала в 1944 году его единомышленница Л. Д. Позднеева, сама обладавшая фантастической трудоспособностью: «Общее впечатление – нескрываемое изумление перед той массой работы, которую Вы смогли проделать в такой глуши и в такой небольшой срок. Но еще большее изумление и восхищение вызывают Ваши труды у нас, Ваших учеников, т. к. только нам дано знать, как неимоверно трудны тексты, переведенные Вами, и какие героические усилия нужны для того, чтобы работать над ними без соответствующего подбора справочной литературы, даже без (китайских) классиков» [3, с. 50]. Это письмо в «Вестнике» приведено А. Н. Хохловым, неутомимым исследователем жизни и творчества многих русских китаеведов, слово в скобках «китайских» вставлено им.
Василий Михайлович обозначил главные темы китайской поэзии, он поместил уникальные комментарии, в том числе и к теме границы Китая с кочевниками. Ученый считает, что не всегда поэты служили на границе, что они лишь отдавали дань одной из традиционных тем. Он объясняет многие фразы, которые заимствованы поэтами из более ранних произведений и легенд об известных исторических деятелях, отличившихся в Западном крае. Например, слова: «Я брошу кисть!» приписываются Бань Чао (33–102), который вначале подрабатывал писцом в канцелярии, но потом отбросил кисть в сторону, желая совершать подвиги в чужеземных странах, подобно Чжан Цяню (ум. в 114 г. до н. э.) и другим. Известно, что китайская историография приписывает Чжан Цяню открытие Шелкового пути. Бань Чао остался в истории Поднебесной как выдающийся дипломат, он в течение 31 года пребывал на территории современного Синьцзяна, переходя из одного оазиса в другой. Появиться перед императором «с плетью в руках», т. е. в дорожной, а не в парадной одежде означало готовность отправиться в далекий и опасный путь. Выражение «травят оленя» означает борьбу за всекитайский трон. «Те, кто берут себе Поднебесную страну Китай, напоминают травящих дикого оленя, а у Поднебесной страны настроение такое, будто ее мясо делят на куски» [1, c. 144]. Китайские тексты, действительно, многослойны, их строго говоря, не переводят, а расшифровывают. Китайские два слова не укладываются в такое же количество русских слов, поэтому существуют также технические трудности перевода. Об этом неоднократно замечает В. М. Алексеев, и с этим сталкиваются переводчики китайских стихов на все языки.
Одну из своих тем Алексеев назвал «Отражение борьбы с завоевателями в истории и литературе Китая» [1, c. 366–371]. Василий Михайлович ассоциирует войну древних китайцев с северными народами с войной советского народа с фашизмом. О немецких захватчиках он говорит, что «их не забудут ни память, ни возмездие». Он академически разбирает иероглифы и значение слова «агрессия». Анализирует отношение к войне Конфуция, адептов даосизма, а также других известных китайцев. По его мнению, образованным китайцам были присущи ненависть к войне и презрение к солдатам. Эта ненависть выражена в распространенной с древности пословице: «Хорошее железо не идет на гвозди, хорошие люди не идут в солдаты» («Хао те бу да дин, хао жэнь бу дан бин»). «Таким солдатам трудно было отражать набеги кочевников, которые тренировались в войне с детства и у которых психология захватчиков, озорников, громил отражалось в эпосе», – пишет академик и рекомендует обратиться к «Сокровенному сказанию юаньской династии» («Тайной истории монголов» («Юань чао би ши»). – К. Х.), где все эти ужасные для земледельцев качества выглядят суровой непреклонностью, храбростью, смелостью, стремительностью, ловкостью и прочими кочевыми добродетелями». Лао-цзы говорил: «Оружие есть злой предмет, не сулящий добра». Алексеев глубоко убежден, что Конфуций «раз и навсегда установил, что единственно достойное начало есть начало мысли, особенно выраженной в мудром слове (вэнь), а храбрость и воинственность (у) хороши лишь тогда, когда они состоят как бы на службе у мудрого слова». Алексеев объясняет слово «вэньхуа» (культура, цивилизация. – К. Х.). Это – «переработка человека на основе ученого слова и просвещения». Он уверен, что ученье о культуре и просветительстве (вэнь цзяо) упраздняет столкновения с чужеземцами (варварами). Потому что они не уважают и обрушиваются на Китай, когда там забывают это учение [1, c. 367–368, 376].
Алексеев цитирует других известных в Китае философов с осуждением войны; реформаторов, отмечающих, что самые крупные ученые-эрудиты считают для себя стыдом взять в руки оружие, что Китаю приходится обращаться к наемным войскам. Алексеев приводит перевод проникнутого пацифизмом трактата «Искусство действовать на душу» и заключает, что было бы смехотворно руководствоваться этим трактатом «в борьбе против подвижных, веками с детства натренированных в быстрых налетах кочевников». Танская поэзия описывает войны как сплошной ужас, поэты сочувствуют крестьянину, который размозжил себе камнем руку, чтобы не стрелять из лука. По существу, китайские поэты, а они почти все были чиновниками, снисходительно и с пониманием относились к тому, кого бы мы в Великую Отечественную войну назвали бы дезертиром. «Кровью наполнены все углубленья и дыры Великой стены!» (Ли Хуа, поэт VIII века, «Плач на древнем поле сражения»). Поэт танской эпохи считал, что только при соблюдении заветов Конфуция Китай будет процветать, а просвещенные инородцы будут уважать Китай. Но этот вопрос требует отдельного исследования. Однако, совершенно очевидно, что Алексеев был в целом согласен с этим мнением поэтов, воспитанных на традиционной конфуцианской идеологии. Они видели превосходство государственного устройства Китая и управления страной императором – Сыном Неба с помощью конфуцианских советников.
Алексеев перевел и комментировал также поэтов, которые придерживались позиции «не деяния» даосизма, увлекались буддизмом и становились отшельниками. Но большей частью отшельничество было вызвано тем, что правители недооценивали их достоинства, не использовали их талант и возможности на службе государству и народу.
Подготовка комментария к стихам является очень трудоемкой работой. Стихи полны аллюзий, ссылок на древних философов, поэтов, государственных деятелей без упоминания их имен. Образованные китайцы часто называют местности по уже не существующим древним названиям, у поэтов это случается повсеместно. Кроме хорошего знания современной, одновременно следует хорошо знать и историческую географию, что затрудняет и замедляет переводческую работу.
Алексеев написал отчет о проделанной работе за два года в эвакуации под названием «Мои работы над материалами по истории китайской литературы (1942–1943)» [1, c. 116–129]. Рукопись была издана лишь в 1973 году, через 22 года после его смерти.
Оказывается, ученый не подбирал стихи, а использовал японское издание Ли Паньлуна «Тан ши сюань», подготовленное в XVI и помещенное в знаменитую японскую большую «Антологию китайской литературы» в начале XX века. Надо отметить, что никто в мире не переводит китайскую литературу, в том числе и современную так, как это делают японские специалисты.
В эвакуации академик был намерен подготовить две антологии: китайской прозы и китайской поэзии. Китайская антология художественной прозы должна была состоять из двух частей: первая часть под названием «Античная художественная проза» (до эпохи Хань, до 2 века до н. э.) и «Классическая художественная проза» (до наших дней). Вторая часть по поэзии планировалась из трех отделов: «Античная художественная поэзия» (до эпохи Хань, т. е. до 206 года до нашей эры), «Древняя поэзия» (до эпохи Тан, то есть до VII века) и «Классическая поэзия» (от эпохи Тан до наших дней). План был трудоемкий и долгосрочный. Над поставленной перед Алексеевым задачей работало и работает урывками не одно поколение китаеведов по сегодняшний день.
В 1941–1944 гг. он трудился без любимых книг, без своей картотеки, без справочников и без коллекций. Требовалась огромная справочная литература, а она вся в то время была на китайском и кое-что на английском и французском языках. Не было не только необходимой литературы, но не хватало также бумаги. Однако каждое предложение его Программы является весьма ценным для философов, филологов и историков. Она показывает поистине энциклопедические знания Алексеева, открывает новые направления в востоковедении, китаеведении, а также расширяет и углубляет перспективы исследований. К тому же, исследователям необходимо было знать, как пишет академик, «старинный учено-сословный язык, на котором написана вся историческая китайская литература вплоть до наших дней». В статье «Языки литературного Китая» академик останавливается отдельно на борьбе живого языка – байхуа с умирающим учено-сословным и «малослышимым», по его выражению, старым языком – вэньянь.
В. М. Алексеев рассматривал выполнение задачи в научном и учебно-педагогическом аспектах. Он был одержим задачей достойно представить китайскую литературу, китайскую культуру «вне высокомерно надуманных ее причуд и экзотической неправды». Рукопись полна теоретических и практических мнений, рекомендаций, тщательно и всесторонне разработанной методологии. Программа академика является полезной всем востоковедам, и чтобы постичь всю ее глубину – надо читать ее постоянно и неоднократно на всем продолжительном и тернистом научном пути. Он предлагал составить «Синологические установки переводчика», исследовать системно проблему «Русский язык и о его роли в синологии», а также по отдельности роли французского, немецкого, английского, японского языков в синологии.
Алексеев написал монографию «Советское китаеведение за 25 лет» (95 машинописных страниц), «Восток и наука о Востоке», «Китайский литературный жанр», «Культ древности в литературах Европы и Китая», «Литература и ее преподавание в Китае». Невозможно перечислить темы, над которыми работал академик для выполнения Программы. Помимо этого, он отбирал и переводил китайские публицистические статьи, эссе и рефераты.
Академик не жаловался на бытовые условия, он жил с семьей. В годы вой­ны кому было легко? В Боровом он завершил работу над поэзией эпохи Тан (618–907) и работу первой части Программы о китайской прозе.
Василий Михайлович Алексеев вел еще и научно-популярную пропаганду знаний о Китае в различных аудиториях. Вот что он сам писал в Отчете о темах лекций: «В Боровом в годы войны в научно-исследовательском институте им. Сеченова о китайском прикладном искусстве; в туберкулезном военном госпитале – о китайской культуре, о Китае старом и новом. (Целый месяц потом меня посещали офицеры: интереснейшие были беседы.) Среди своих коллег, ученых, находившихся, как и я, в эвакуации: зоологов, ботаников, врачей, востоковедов других специальностей и т. д. – сделал не один десяток докладов. Дискуссии были из самых оживленных. Я читал: о китайской культуре, о китайской женщине, о китайской волшебной повести, о науке, о Востоке, о родном языке и его культуре, о роли памяти в жизни ученого и т. п.» [2, c. 315]. Академик выступал, в основном по памяти, поэтому он выбрал последнюю тему, чтобы поговорить о памяти с естественниками: биологами и физиологами. Китайские женщины, это очевидно, ханьские принцессы, выданные по политическим мотивам замуж за правителей древних насельников Центральной Азии, Казахстана. А также тюркские принцессы, бывшие женами и матерями императоров династии Тан. Китайская волшебная повесть – это творчество писателя Пу Сунлина (Ляо Чжай, 1640–1715).
Оценивая пребывание академика В. М. Алексеева в Казахстане, мы видим, что несмотря на объективные трудности, оно было весьма плодотворным. Ученый сделал не меньше работы, чем, к примеру, Н. В. Кюнер в эвакуации, которому впервые пришлось работать над маньчжурскими документами в Центральном государственном архиве в Алма-Ате. Работа не издана до сих пор [5]. Остается только сожалеть, что в годы войны попытки открыть кафедру китайского языка в Алма-Атинском институте иностранных языков не увенчались успехом. Ныне у нас были бы свои специалисты, ученики выда­ющихся российских ученых. Однако китаеведы, окончившие Ленинградский (Санкт-Петербургский) университет и слушавшие курсы профессоров В. М. Алексеева и Н. В. Кюнера, все же поработали в нашей академии. Это – Юрий Алексеевич Зуев (китаевед в области тюркологии) и Вячеслав Семенович Кузнецов (специалист по истории казахско-цинских отношений и Восточного Туркестана).
В. М. Алексеев, преимущественно, читал и переводил танскую поэзию в Казахстане. Ученый проделал колоссальную работу, внес весомый вклад, открыл путь новым направлениям в китаеведении. Этот научный труд показал несгибаемый дух и желание ученого служить Отечеству.
Академик не любил пафосных слов типа: «Китай его покорил: он не мог его познать, не понимая и не любя». Эти слова были сказаны об Э.-Э. Шаванне, они также относятся и к его русскому ученику. И данная статья является лишь первым шагом в изучении творчества В. М. Алексеева в казахстанский период его жизни.

Литература

1. Алексеев В. М. Китайская литература. Избранные труды. Сост.: М. В. Баньковская. М.: Изд. «Наука», ГРВЛ, 1978, 595 с.
2. Алексеев В. М. Наука о Востоке. Сост.: М. В. Баньковская. М.: Изд. «Наука», ГРВЛ, 1982, 535 с.
3. Вестник Московского университета. Серия 13. Востоковедение, 1999, № 3, июль-сентябрь. (Вестник полностью посвящен основателю кафедры истории литературы в ИСАА МГУ, ученице Алексеева – Позднеевой Любови Дмитриевне, 1908–1974.)
4. Позднеева А. М. История китайской литературы. Сборник трудов. Составитель Л.Е. Померанцева. М.: Издательская фирма «Восточная литература РАН», 2011, 304 с.
5. Хафизова К. Ш. Казахстанский вклад востоковеда Кюнера. «Мысль», № 7, 2014, с. 84–88.
6. Хафизова К. Ш. Кочевой мир в танской поэзии. «Мысль», № 1, 2014, с. 40–53. Хафизова К. Ш. Диалог цивилизаций на Шелковом пути (исторические сюжеты). Астана: «Ғылым», 2016, 416 с.
7. Хафизова К. Ш. Казахстан в годы Великой Отечественной войны. «Мысль», № 5, 2016, с. 53–56.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ