Времен связующая нить

0
144

Мурат Ауэзов,
культуролог

«Времен связующая нить» – это превосходная интеллектуальная
проза очень высокой пробы. Мурат Ауэзов не только мыслитель,
философ-публицист, литературный критик и эстетик.Он еще и, безусловно, писатель, художник, который почти всю жизнь писал в стол и все время стремился уйти от сотрудничества с советским режимом».
Виктор Бадиков

МЕРКІ

17 января 1979 года
Ну, что же. Осталось несколько страничек темно-синей тетради, так поддержавшей душевное равновесие в последнюю осень и в начале последней зимы.
Добрый знак послала судьба. Связано с поездкой на юг вместе с кубинцем Вальдо Лейва, хорошим поэтом, гуманистом, пугающимся всякого пафоса, тонко умеющим улавливать многое в людях и обстоятельствах. Съездили с ним в Туркестан к Ахмеду Яссави. Холодно, холодно там. Устойчиво это: в святых местах колонизованность со всем многоликим маразмом ощутима явственней, и не только по причине контраста, а и потому еще, что там она живет как результат осознанного действия определенных сил.
Плохо Яссави. Нездоровый, злобноватый гул тревожит его прах. Много злодейства преднамеренного и много невежества. Холодно и неуютно. Хотя, конечно же, есть сдвиги: имеет будущее зал истории тюркских письменных памятников. Но нездоровья больше.
На Вальдо поездка произвела впечатление. «Одинокая арча» – так назвал поэму, фрагмент которой днем позже прочитал. Чутко улавливает своеобразие казахской образности.
В огромном Ташкенте, не зная города, мы точно выехали к зданию СП Узбекистана. Передал Вальдо узбекам. На обратном пути в Чимкенте времени хватило, чтобы, купив билет, успеть перекусить. Заснул в автобусе надолго, проснулся перед Джамбулом, где предстояло пересесть с «Чулак-Курган – Джамбул» на «Джамбул – Алма-Ата». Не покидало ощущение, что непременно что-то случится с нами в пути, и – старое: «Со мной все ясно, но другим-то за что?»
Впрочем, рассудок диктовал свое – в Мерке не остановишься, не у кого. Смирился. И только в полусне пытался увидеть внутренним взором горы, поля, сады окружения Мерке.
18 января 1979 года
На какой-то остановке в автобус вошла полная, плотная женщина и разместилась рядом. В полудреме спросил ее: где мы? Коротко всхохотнула: «A и сама не знаю. Приехала сюда из Луговой». «Плохо, – подумал я, – проехал Мерке и не заметил». И вновь ушел в совсем уж печальный полусон. Встрепенулся от шума громких, возбужденно протестующих голосов. Оказалось, переписчики (перепись 79-го года) остановили автобус и предложили всем пройти на автостанцию, на процедуру переписи. И еще раньше, чем увидел глазами, почувствовал, радостно, торжествующе: в Мерке находимся. Деловитые переписчики подгоняли, торопили сонных, раздраженно протестующих пассажиров. Сплошь – казахская команда. В кои-то веки выпала власть задержать автобус дальнего следования, обычно проносящийся мимо высокомерно, задержать автобус и, прикрикивая на пассажиров, диктовать им волю – не какую-нибудь – государственную, ощущая за спиной мощь государства, могущество, ощущая стоящего за спиной и свое собственное, выпавшее в кои-то веки на час-другой.
Покрикивали казахи, сурово, куражась, наслаждаясь минутами власти–в–своих–руках. Пассажиров это раздражало. Мне забавно было. И радостно: в Мерке находился! Да, это и есть моя малая родина. Волею своею привела меня. Мощь свою продемонстрировала властно, без кокетства, сусальных церемоний. «Ты – мой!» – и нагнала в морозно-ледяную полночь комично-важных казахов «при исполнении», пристегнула к месту монстра дорог «Икарус», остановила, переиначила время, широкую щель в нем распахнула, откровенно, недвусмысленно явила себя в полном голосе, уверенной, гордой стати. «Я есть. Ты – мой. Я – с тобой. Действуй!»
Так было. Нечто подобное я предощущал, но не мог, конечно же, предположить, что все будет так обезоруживающе и так мобилизующе откровенно. Это уже и не знак судьбы, не намек игрой случайностей, а прямой призыв, требовательный, не допускающий ни возражений, ни возможностей иных толкований. Благодарю тебя, мой безымяный бог, за прямоту нрава твоего.
В бой иду собранным, без суеты, без тени сомнений.
В Мерке дали справочку, что там, а не где-нибудь, в 00 часов 17 января 1979 года я прошел процедуру переписи. Тучный, высокий казах, видимо, учитель школы, заполнявший анкету, раздавлен был с ходу тяжестью моей фамилии и во время ответов моих на вопросы не поднимал глаз в забавных очках, сползавших на самый кончик противоестественно маленького на крупном, полном, смугло лоснящемся лице носа. Отмолчался, затаив дыхание, и в ответ на мое тихое признание: здесь я родился, в Мерке. Рядом с ним сидел безбородый, гладко выбритый старик, типичный сельский полуинтеллигент, в коих самозабвенное приятие практики КПСС причудливо смешано с шежіре и шариатом. Он что-то внезапно припомнил, выразил это полувозгласом, да так и замер с открытым ртом. Не открылись эти люди мне, как открылась моя великая малая родина.

РАСПАЛАСЬ СВЯЗЬ ВРЕМЕН

The time is out of joint –
(O cursed spite,
That ever I was born to set it right).
Порвалась дней связующая нить.
Как мне обрывки их соединить…
У. Шекспир. «Гамлет, принц датский»
(перевод Б. Пастернака)

МАКАТ

1970, декабрь
11 декабря поездом Алма-Ата – Москва выехал в северном направлении. Провожали Сатимжан и Аскар. Аскар проводил до ст. Алма-Ата I.
Утром 13/ХII оказался в Кандагаче. Выборы. Посмотрел фильм. Купил водки, хлеб, 200 гр. колбасы. Вагон двинется в Гурьев в 1700 местного. Сойти в Макате? Или ехать до Гурьева, а затем – в Шевченко? Посмотрим, чего пожелаю.
Вспоминаю, в основном, маленькие общественные долги свои. Много их. Прорывается временами теплое чувство – свобода от всего. Морализировать рано. Ясно одно – теперь все будет иначе. Аскар пожелал: выжми все из этого исключительного случая, не бойся даже экстравагантности. Для меня это не случай, это новая жизнь. Не буду спешить. Никакой экзальтации, никакого ожесточения. Буду глубже дышать.
Утром 14 декабря приехал в Гурьев, Макат проспал. Шарафутдинова в отпуске (Вспомнил фамилию!). Алма на занятиях. В 1200 еду в обратном направлении – до Маката. Думаю: выехал не для того, чтобы в себе копаться. Нужно разобраться в себе как в общественном человеке. (И не столько в себе, сколько в сложившейся ситуации). Понимаю – во все официальные учреждения мне путь отныне закрыт. Комсомол, Партия, Государство отлучки моей мне не простят. Хотел этого? Почему рука повисает, не пишет «да!»? Разберемся в Макате. Если почувствую, что я им в тягость, уеду. Хотя и постараюсь скрасить свое вселение чем-нибудь. Готов носить воду, рубить дрова, топить печь. Волосы сбрею наголо. Бороду отпущу. Мечтаю Новый год вспомнить в одиночестве в степном домике.
Многие в Алма-Ате узнали о том, что собираюсь уехать. Никто не стал удерживать, только Каракулов поморщился, не принципиально, правда. Просто жалел о том, что вечеринка наша пропадет, а еще хо тел, чтобы я вместе с ним и Едыге погонялся в степях за бақсы. Все близкие, самые близкие люди согласились: решил ехать, поезжай. В чем дело? Почему без труда удавалось всех их убедить? Мне кажется, им нужен подвижник, желательно, из среды близких. Они вытолкнули меня из Алма-Аты, из среды своей, переложив на отшельника миссию противоборства. Так, наверное, толпа из века в век выдавливала из себя героев и мучеников. Каждый из них в душе, конечно же, романтик, и несбывшиеся мечты свои осуществить они доверили беглецу.
Из Нового Маката пешком прошел до Старого. Алии на работе не оказалось. Женщина-карлица, утопая в грязи и весело попискивая, проводила в 1ый аул, где живут Санбаевы. Девочки дома встретили радостно и сдержанно. Алия пожарила картошку с кусочками верблюжьего жира. Пил шұбат, лежа на ватных одеялах читал «Литературку», Хемингуэя. Понял: буду им в тягость, если дам почувствовать, что мне неудобно, неловко, нехорошо. Сделаю все, чтобы не было у них и тени сомнения. Жить стану вместе со стариками: днем в степном домике, ночью – в сторожевой будке.
Сегодня, 15 декабря, отправляемся в степь к старикам. Как-то примут меня?
Поляков, Сычев, Панкратов, Кожинов, Палиевский – русские интеллигенты, встретившиеся мне. Мы были чужими на уровнях более глубоких, чем личные отношения.
15 декабря. В 13.40 вышли с Алией из Маката, прошли 10 км за 1 ч. 25 м. Новый разъезд. Издалека увидели идущего по степи Хамзу, отца Сатимжана. Хорошая память у него. Узнал. Домик в степи виден с разъезда только днем и только в хорошую погоду. Сегодня туманно. Кругом домика – верблюды и овцы. Верблюд галопом гнался за овцой, та по-собачьи металась в стороны. Верблюжонок подошел к двери и долго тер её носом, пока Жания не вынесла ему воды. Попили чай. Рассказал, как умел, зачем приехал. Сварилось мясо. Выпили понемногу.
Жания оказалась приветливей и разговорчивей, чем я подумал о ней летом. Все время на ногах, все время руки заняты делом: готовит, топит печь, пряжу прядет, вяжет Сатимжану носки, подоила верблюдицу, вместе со мной отгоняла чужих верблюдов. Глаза все время смотрят на руки – общечеловеческое у всех тружеников. В комнатке 2 х 2 м будем жить втроем. День прошел хорошо. Завтра начало нового дня. Хамза ревниво следит за книгами и ростом Сатимжана. Не все в нем ему нравится. Главное, видимо, то, что пишет сын на русском. С ним ходили проверять сторожевой объект. Опасно это. Нужно с ружьем. Или быть явно беспомощным. Засыпаем: Хамза – первым, Жания вяжет, я ложусь.
16 декабря. 1970. Казахстан, Гурьевская обл., Старый Макат, аул № 1 – адрес дома Санбаевых.
Дольше одного-двух месяцев быть вдали от Алма-Аты не хотелось бы. Вернусь домой в конце января. Значит, впереди 40 дней на размышления.
Удивительно быстро и легко писалось в поезде, так же, как быстро и легко бежали мысли и сама дорога.
Сейчас укрыт тулупом, лежу на полу, грудью навалившись на подушку. Слева от меня вяжет Жания, перед нами горит керосиновая лампа. Тут же, за Жанией, топится печь, похожая на большую мыльницу, склеенную по бокам. В печи – тезек. Дает много золы, но горит хорошо. Хамза ушел проверять объект. Мы молча работаем. Жания время от времени оказывает знаки внимания, предлагая надежней укрыться тулупом, удобнее подвернуть подушку «Қағаздарыңды қарасаң, қарап ал!»1.
Думаю: горечь, рожденную в Алма-Ате, можно ли излечить в другом месте? Везде своя жизнь, свои заботы и печали. Как это – принести в этот крохотный домик ворох обид, которые и не вмещаются сюда? Здесь верблюды, овцы – свои проблемы. Вода, огонь, хлеб – все для человека, живущего здесь (и для меня уже), имеет первозданное значение. Нужно приносить, добывать, изготовлять то, что в городе составляет незаметное, разумеющееся условие занятия другими делами, мыслить и печалиться, например.
Еще раз убеждаюсь: это не место для психоанализа. Неинтересно и, главное, безрезультатно. Души не осталось, нюансов ее – тем более.
Начинать заниматься писательством здесь тоже нельзя.
Есть иная сфера духа. Здесь кто-то один должен положить начало. Для этого – уйти в горы, в степь, выпасть из игры. Это не писательство, не творчество в ремесленном смысле слова. Это то, что рождает импульсы, высвечивает цель, определяет пути духовного развития.
Уйти в степь, в горы – не самоцель. Степь и горы живут по своим законам и здесь мы можем быть лишь путниками, приходящими и уходящими. Но уйти в горы, в степь – это шаг решимости, готовности разорвать привычные связи. Это первое условие Новой игры.
Кто из современных казахов (из людей современных) знает нанесет пользу общественному прогрессу? Человек расщеплен. Маркузе прав.
Степной домик – один на Земле. Небо опрокинулось и нависло только над ним. Живут здесь старик со старухой и я. Ко мне протянулись нити Вселенной. Старики – блики Человечества. Мужское и женское начало. Несут в себе и детство, и юность, и зрелость, и угасание. На Жание держится этот мир. Старик, овцы, верблюды и я – без нее обойтись не сможем. Хамза читает книгу сына и тяжело вздыхает. Жания вздыхает, когда устают руки ее и глаза. Временами выходит из домика, оглядывает степь: видны ли овцы. Овцы бродят вдали, рядом с верблюдами – большие запятые и маленькие точки. Я не спешу. Истина в моих руках. Знаю, исчезнет, если назову ее.
Даже маленькая черная птичка преисполнена сознанием собственной самости. Мне не интересно, что это за птичка и какое у нее оперение, какие повадки. Это птичка, преисполненная сознанием собственной самости. Это главное. Так будет и в том, что мною будет написано. Название вида (рода) и эмоциональная сущность. Меня интересуют трава, дерево, человек вообще, а не клевер и полынь, не баобаб и родедендроны, не Сидоров или Сариев.
Ведь так у меня было и в критике. Не сами по себе Олжас, Ануар и другие, а олицетворения различных черт процесса. У меня есть исходные данные, я предвижу Исход.
Что нужно? Книгу о кочевье писать самому. Это будет дерзкая книга. В противном случае пользы от нее не будет. Это должна быть от начала до конца единая Книга. Никакой авторский коллектив создать такую не в состоянии. Кочевник – степной домик, в котором, кроме бликов мира, вмещается лишь одна голова. И о чувствах, миропонимании этого эгоцентриста писать коллективно – затея бессмысленная. Я – его инобытие, я могу рассказать о нем. Это могут, возможно, и другие, но лишь в одиночку. Кому удастся лучше – посмотрим.
Мне нужен минимум справочной литературы. Не столько для себя, сколько для читателя. Говорить о непривычном привычными средствами. Буду прежним, каким был в диссертации: восстанавливаю процесс, читаю символы веков. Окунаюсь в стихию кочевья.
Абай – гигантский пик, рухнувший разом, в цепи разверзающихся гор. Конец традиции поэтов-печальников.
Кочевье ворвется в современный художественный мир стремительно, волнами захлестнет граниты европейских культур.
«Не разделяй!» Добро и зло неотделимы. Порыв, воля, наглость.
Улыбайтесь беспечно и снисходительно. У нас нет привязанности ни к чему в этой жизни, у нас нет привязанности к жизни.
Воля выше свободы! Миг воли дороже долгой мечты о свободе. «Свобода – осознанная необходимость». Современная жизнь наша – необходимость. К осознанию этой необходимости подталкивают все официальные учреждения, газеты, идеологи, они хотят нам «свободы»! Воля чиста, воля – зеркало, к которому пыль иных смыслов не пристанет.
Воля – горячая кровь, бой, ощущение силы, своих безграничных возможностей. Свобода – угасающий пыл, исход. Осознанное поражение, рабство, смирение – свобода. Погибнем вольными людьми! – сказали когда-то тюрки еще не сложившегося каганата.
Культ воли. Тезис – антитезис – волевой порыв – закон жизни, ведущий к обновленному тезису.
С. и Г. верно уловили здесь идею взрыва. Да, это будет взрыв.
Вторая половина дня 16 декабря.
Попили втроем чаек. Жания пришла издалека, овец смотрела. Волки, лисицы, зайцы. Лиса попала в капкан, волк перегрыз ей лапу и съел ее. Заяц ночевал в ящике с инструментами рабочих. Жания однажды шла за верблюдами с 2-х дня до 12 ночи. Было холодно, и она отморозила левую ногу. Сейчас болит нога. Сходили вместе с ней за водой к колодцу ≈ 1,5 км. Жания быстро спустилась по ступенькам в колодец, в ледяной воде полоскала ведра, набрала воды и подавала ведро мне, я вытягивал за канат, опорожнял в наши ведра, и так три раза. Жания быстро выбралась из колодца. К счастью, варежка ее упала в колодец, и я тоже спустился вниз, испачкав пальто, как то и полагалось изначально. У стариков овец более 20-ти. Одну из них Жания кормит хлебом, и она всегда возвращается домой первой, за ней плетутся другие овцы. Кур не держат, верблюжонок съел помет и помер. Для другой птицы нет воды. Рассказывая о перекочевке из Актюбинской области в Гурьевскую в повозке с пятью детьми, Жания обо всех детях, особенно, самых малых, говорила только «бала». «Емшектегі бала», «бір жасар бала»2 и так далее. Ее, как и меня, интересует то, что это был ребенок, не важно, как его звали. О волках она говорит: «Қойды жейтін бір нәрсе бар ғой» (табу)3 . Старик тоже склонен к табу. В основе потребности в новом – слабость. Сильные, крепкие выносят приход слабых, но всегда – либо недоумевая, либо жалеючи. Какого черта навязался я на шею двух спокойно живших стариков? Я им многим чужой: разговором, речью, манерами, сложением тела и духа. Однако терпят: недоумевая или жалеючи? Или просто из-за Сатимжана?
Жания: «Тіршіліктің – аты тіршілік, қимылдауға тура келеді. Қимылдамасаң, тамағың да денеңе тарамайды»4.
Какие недобрые у меня воспоминания о знакомых! Уехал я не от силы, а от слабости. Они еще слабее, потому остались.
17 декабря. Вчера был сильно простужен. До сих пор чихаю и кашляю, температурю. Во сне, говорит Жания, я беседовал на казахском. Спрашивал: «Тоқығанда шетін қайшымен қия ма?»5
Сходили вместе к колодцу. Поили овец и своих верблюдов. Чужого верблюда прогнали, он успел набрать в рот воды, которую и выплюнул на меня. Гнать чужих необходимо, иначе они не отстанут. Один из своих верблюдов принял меня то ли за Сатимжана, то ли за Хамита. Лез и ластился, не отступал, даже когда я прикрикивал на него. Жания рассказала, почему Нурхана отправили в Алма-Ату, а Алию вернули.
Жания все время работает, ни единой минуты не сидит без дела. Хамза вернулся с объекта, прилег, посмотрел на меня задумчивым, засыпающим взглядом и закрыл глаза. Дремлет. Я захватил его шубу. Надо вернуть, никак не могу решиться, без шубы уж наверняка пропаду.
За чаем Жания рассказала о Дамире. Мальчик – сирота. Мать татарка. Отец – один из местных негодяев. Бросил жену с грудным ребенком. У нее случилось несчастье. Подвернула ногу и осталась хромой. Мальчик рос в детдоме. К 16 годам не мог получить паспорт. Приехал в Макат, слышал, что где-то здесь его отец. Отец от него отказался. «Менің балам өлді. Менде бала жоқ»6. Люди направили мальчика к Хамзе. Так он поселился у них в доме. Смотрел за скотом, резал. Сатимжан лежал в больнице (в Ялте), Хамит был в армии. Дамир сдружился с Нурханом, стал братом младшим девочкам. Хамза устроил ему паспорт, помог найти работу. Отец Дамира, когда тот начал получать по 100 р. в месяц, взял его к себе. Дамир посылал часть зарплаты матери. Отец возмутился. Избил Дамира. Тот остался без ночлега, к Санбаевым прийти стеснялся. Нурхан привел его. Снова устроили на хорошую работу. Однажды летом уехал к матери. Долго не было. Зарабатывал на трудодни матери, попал в пожар, обгорел на поле. На работу не принимали. Вскоре забрали в армию. Служил на Севере. Из ран пошла кровь. Вернули домой. По совету Сатимжана устроился милиционером. Ұзын сирақты, екі адамның бойы бар7. Все время ходит к отцу. Тот принимает его холодно. Ездит к матери. Не женился. Раны зарубцевались. Навещает Санбаевых. Благодарен им. Приходит и спрашивает: «Иш бар ма?»8 Хамза подключился к беседе. Рассказал, скольких трудов стоило ему всякий раз устраивать Дамира. Вспомнили старики и рассмеялись: Дамир не умел садиться по-казахски. Резко опускался на колени. Нурхан сказал ему: «Как-нибудь подложу под колени уголь, будешь знать, как нужно садиться».
Хорошо: попиваю чаек и слушаю рассказы стариков. Добрые, неторопливые беседы.
Хамза дремлет. Жания отложила в сторону вязальные спицы, сходила, принесла топливо. Это не тезек, но лучше. Овечий помет несколько раз перекладывают, затем лопатой делят на куски, так он сохнет и становится отличным топливом.
Есть у нас «Spidola». Слушаем только о погоде и узнаем, который час. Время знать нужно Хамзе, чтобы сходить дважды в день на объект. Хамза тоже не любит чужого верблюда. Говорит, он плюется и құсады9. Верблюдицу Сатимжана зовут Айнакөз.
Сколько помню себя, всегда был за справедливость. Друзья меня уважали. Если и бывал слаб, то больше всего страдал от этого сам. Бывали случаи, вел себя не вполне героически. Но, когда дело касалось только меня, умел одолеть страх. Так повелось с детства. В одиночку съезжал на лыжах с крутых склонов. Один пробегал на лыжах расстояния большие, чем позволяли силы. Один плавал к кресту на воде, под которым находился утопленник. Один ходил рассчитываться со шпаной. В одиночку – ничего не боюсь. Вспомни: побежали вниз по Тулебаева (дважды это было), оба раза подал сигнал я: «Бежим!» Побежали ребята за мной. Страх за всех одолел меня? А если бы крикнул: «Вперед!» Бросились ли бы ребята вперед? Да. Они и побежали, еще не боясь, но поверив, что так нужно. Когда отвечаешь за всех, становишься беспомощным. Вечер Махамбета10. Было много других, за которых я опасался. Мотивчик паршивый был в тот день у меня: «Полетят, полетят светлые головы!» Была свобода, не было воли!
Отец был со мною ласков. Воспринимаю его через вкус и запах шоколада. Во время поездок на Иссык-Куль и загородных выездов я впитывал его манеру говорить, думать, ходить, и сами слова его проникали в душу мою. Не боготворил его. Никогда, пожалуй, не считал вполне своим. Кроме последних дней в Кунцево. Хорошая была перспектива: моя поездка по аулам и встреча с ним на Иссык-Куле. Тогда начинался «Жас Тулпар».
Пресловутая мягкость – это заикание после комсомольского собрания в Институте восточных языков, где столкнулся с шовинизмом. Тогда я начал сомневаться. И это называют мягкостью! О черт, такие встречи не повторяются! Хотя нет, они есть и будут теперь на всем жизненном пути. Сразимся.
Жания привычно говорит о животных, как о людях.
Солнце садится. Старики терпеливо слушают мою казахскую речь о кочевье. Соглашаются чинно, доброжелательно резюмируют. Сижу на перевернутом ведре. Кругом бескрайняя все же степь. На горизонте, вдали, плавная линия холмов.
Тишина, изредка нарастает и глохнет гул самолета. Безветрие.
Для книги о кочевье не нужно критики существующих представлений. Это будет целиком позитивное изложение. Рождение здорового ребенка, горластого, крепкого.
Мир, увиденный свежим взглядом.
Интеллектуальная проза и поэзия наши не смогут обойтись без знания основ, которые в книге будут заложены. Единый и во всех частях своих взаимосвязанный, взаимообусловленный мир. В центре – путник, не странник, бредущий невесть откуда и куда, а кочевник, снявшийся с одной стоянки, чтобы осесть на другой, ему известной, им желаемой. Он знает, с чем уходит, что нужно взять с собой. Берет необходимое (что именно?). Казах не берет, как правило, в дорогу пищу. Берет готовность понять другого в расчете на взаимность. Законы пути. Реликты в подземных храмах. «Закон пути» – т. м. назвать книгу.
Оттолкнуться можно – самолет и голос бортпроводницы: «Прошу пристегнуть привязные ремни!» Путь и Воля (было когда-то – «Земля и Воля»). Они хотели пристегнуться к земле и быть не вольными, а свободными. Земля и Воля несовместимы. Воля всегда Путь.
Читателя нужно предупредить, что в буквальном смысле отправляемся в дальнюю дорогу. Пусть захватит с собой необходимое. Возврата не будет. И пусть не пристегивает «привязные» ремни. Под ним будет скорость, впереди – пространство, позади – пустота и два тлеющих костра.
Солнце садится и становится красным. На заходящее солнце действительно трудно смотреть.
Каково в танце идти по степи! Танец ритуальный исполняю в свою честь.
Чувствую себя чистым и смелым. Небо, горизонт, Земля…
Пропадает паста!
Солнце успело скрыться.
Но сейчас (виден в завесе туч у самого горизонта диск его) совсем не больно глазам. Розовато-красный, оседающий блин.
Да, он был – этот вечер, когда по заснеженной степи я шел за солнцем, бранил его словами распахнуто-дерзкими, плевал ему вслед, кощунствовал безудержно, буйно, ликующе. Позже, вспоминая, осуждал себя, был в намерении раскаяться – и не сумел. Не нашел в пресном миру последующих ощущений чувства, близкого по силе пережитому в тот зимний вечер…
У горизонта зависло солнце. Тишина взошла. Все замерло, только синь высот продолжала собранно и деловито наливаться густотой. Отчетливо, не больно для глаз, открылся взору солнечный диск, и увидел я лицо нашего чужого бога.
Полковника Маслова, массивного, непоколебимого воителя русского шовинизма и ряд его ипостасей распознал я и проклял солнце. О-о, то был монолог из монологов, яростный выплеск магмы словесной, протуберанец гнева испепеляющих температур. Я шел за солнцем, сотрясая степь тихим шепотом обличений. Шел, безумствуя, куражась. Не знаю, что такое свобода, но в те минуты испытал нечто, напомнившее мне тогда же, в вечерней прикаспийской степи, это слово.
Старики знают, что будет холодно. Ветер переменился. Дует со стороны Арки. Переживем мороз. Завтра или послезавтра съезжу в Макат, куплю сапоги, портянки, овощные консервы, мясные консервы. Газет свежих покупать не буду.
Сейчас (вечер 17 декабря) впервые Жания вдруг прилегла и, кажется, задремала. Хамза читает сына. На печи что-то варится. Едим много жирного. Хлеб с толстыми ломтями сливочного масла. Чай с жирным верблюжьим молоком. Само молоко. В бесбармаке и без ем өркеш, жирный верблюжий горб. Привыкаю. Смажу желудок основательно. Если язва грозила, избавлюсь от нее. Не успел дописать о пище (а пишу быстро), Жания уже встала, возится с ужином.
То, на что я думал – это қарын, не қарын11 вовсе, а кожа с верблюжьей шеи, шею вынули, оставили кожу и зашили, получился сосуд для шұбата с естественной горловиной (там, где горло верблюда).
Зеркала нет, не знаю, как выгляжу. Прекрасное чувство! Ногти вырастают, набивается грязь. Это нехорошо. Жания себя держит в чистоте.
И снова, за чаем, были интересные рассказы Жании и Хамзы. Жания рассказала о трех стариках, которым было по 96-97 лет, когда умерли. Немощные. Правнук содержал их в комнате, насыпав на пол песок Нарына, сверху которого постелил белые простыни. Мужчина и две жены его. Молились: «Пәленше байдың маңдайына шаң қонбасын». «Алжыған»12, – добавила Жания.
Хамза мастерски рассказал об одноглазом повстанце. В 1916 году губернатор прислал отряд солдат, чтобы набрать людей в армию. Казахи взбунтовались. Кто с шашкой (ескі қазақ қылышы), кто с копьем (отломали зубья вилам, кроме одного) ринулись на солдат. Те сели плечом к плечу и дали предупредительный залп. Следующим могли убить всех. Начались переговоры. Стушевались повстанцы. Кроме одного, одноглазого. Не заметив, что все остановились, он, как и было договорено, помчался на солдат. «Бір-ақ көзім бар, сондықтан ізденбедім. Шеткі біреуін дәлдеп алып, соған шаптым»13. Хлестнул солдата плетью, сбил ему фуражку. Над ним потом все смеялись, и сам он вышучивал себя.
Не было свободы, не было воли, но была порядочность, исполнение долга.
Чем займусь, вернувшись в Алма-Ату?
Позабочусь о книге и квартире. Этот минимум необходим для дальнейшей работы.
Лучше больше вокруг литературы и критики. Но если не выгонят к тому времени с работы, буду продолжать заниматься эстетикой. И уже всерьез. Эстетика – это то, что напишу я. Это вовсе не то, чем можно заниматься при контроле со стороны С. Другой эстетики я не знаю.
Комсомольскую и прочую общественную работу – по боку! Если к тому времени не переизберут, буду тянуть волынку до первой возможности.
Никаких лекций, никакого активничания на стороне!
Работа – в библиотеке, дома. Чистые листы бумаги, заполняемые моей рукой, моим сердцем и разумом.
Один день в неделю встречаюсь с друзьями, не чаще. Остальное время – работа, работа, работа. Какая, к черту, работа? Парение! Вознесение! Полет! Сам, сам, сам, сам, сам, сам по себе.
С каждым днем сроки пребывания в бегах, мною планируемые, сокращаются. Сейчас думаю: 31 декабря быть в Караганде, 1 января – в Алма-Ате, на дне рождения. Надо серьезно поработать над своим русским языком. Этот язык – мой выразитель, и это до конца жизни. Казахским овладею, возможно, со временем. Но писать не только «только могу», но и хочу на русском. Этот язык меня не закабаляет, напротив, расковывает. Пусть работает побольше.
18 декабря. Ночью было холодно. Мерз не я, а старики. Я спал, завернувшись в шубу.
Утром за чаем поговорили о разном. Хамза читал «Масá». Ушел на объект.
Я рассказал о планах своих Жание. Она, кажется, обиделась. «Үш ай болам дегенің қайда? Өзің біл. Бізге бәрі бір»14. Я говорил: «Бір жерде туған қайғыны басқа жерге барып емдеуге болмайды. Әр жердің өз қайғысы мен өз қуанышы бар. Мекен еткен жеріңде күресуің керек»15. Напрасно я, видимо, сказал ей сейчас. «Кітабыңды жазып үлгере алмайсың ғой. Жаңа жыл мұрын астында»16. Изменятся, верно, теперь старики. Относились уже было как к своему, к долгожителю в своей среде. Теперь я – навязавшийся гость, собирающийся уехать, но, непонятно почему – медлящий.
Будут морозы – перекочуем в Мақат. Жания и работы мне не дала никакой. «Ойыңдағыны жаза бер». Ойға түк түспесе, немді жазам?17
Разделяй! Но не в Чапековском смысле. Разделяй не добро и зло. Разделяй: мир людей и мир книг – разное. Не погрязни в миру людей. Не болей за них душой. Ступай в мир Книги. Будь там, а не в повседневной жизни, сильным и слабым, жестоким и мягкосердечным, живи вольно. Разделяй вечное и преходящее. Живи в вечном. Слово, поступок, прожитый день измеряй вечностью.
Просмотреть литературу о кочевье. По возможности, все, включая фантастическое и лживое, враждебное.
Внимательней прочесть стихи Асана, книгу о Коркуте, стихи и назидания Абая.
Познакомиться поближе с творчеством печальников земли казахской.
Работать в одиночку.
Я не: агитатор, дружинник, лектор, активный член ВЛКСМ, молодой ученый – и т. п.
Возможно, и не сотрудник Института философии.
Я – не прежний Мурат.
У меня нет привычек, кроме скверной привычки курить. Нет привычных предметов, привычной рабочей обстановки. Я хочу это иметь. Мне нужно тепло, своевременная пища, ванная, теплый туалет, махровое полотенце, шлепанцы, чистая, теплая постель. Нужна тишина и сервированное уединение. Толстые книги. Телевизор не нужен. Большая пепельница. И никаких вторжений друзей и родственников. Допуск строго ограничен.
Жания рассказала о том, как сгорел ребенок ее 4,5 лет. Летом, ночью, в юрте, за ужином. Алия скалкой разбила керосиновую лампу. Начался пожар. Алие – 11, С-ну – 9 лет. Жания начала выбрасывать детей из юрты. У Балхан загорелось платьице. Оторвала клок истлевшего платья и вынесла ребенка, вернулась в юрту, начала гасить огонь. Потушила, накрыв кошмой. Загорелась правая рука, на которую попал керосин.
Хамза был на совещании. Все это происходило в степи, км в 30 от Маката. Девочка умерла. Огонь коснулся бедрышка, животика, подмышки. Не было большого ожога. Жания по незнанию осыпала рану содой. Затем смазала яичным желтком. Хамза за это ее упрекает. Она упрекает его за то, что не приехал он пораньше из Доссора. Не было бы ничего этого.
В самый финал рассказа стариков пришел маленький человечек, оказался лет 50. Разговорчивый, забывчивый. За своей верблюдицей пришел. Зашел погреться. Рассказал про огромного зайца, с «ешкі». Жания подтвердила. Да-да, водится здесь один нән қоян, «лақтай болады»18. Разговор о «своих» и «чужих» верблюдах.
Сколько крупных и ярких эпизодов в жизни Жании! С-ну нужно бы писать о ней. Хотя, вряд ли. Он будет смягчать из чувства сыновней любви, а может просто не сумеет увидеть «со стороны».
Чего стоит хотя бы жизнь ее во время войны в степи на телеге (түйе арба). Со всеми детишками кочевала по степи одна (Хамза работал на 4-5 должностях). Она кормила не только свою семью, но и Газиза Лукпанова, и семью Нарсуда. Было у нее 8 братьев и 5 сестер. 5 братьев погибли на фронте. 2 вернулись с войны. Один – скончался в Москве. Мужья сестер погибли на фронте. Отец (был на редкость, по словам Жании, крепкий физически человек) скончался, получив все похоронки, в возрасте 90 лет. Все в роду ее были сильные, выносливые, руки кормили их.
Жания – рассказчица!
Старики с уважением относятся к моему занятию.
А что же я? Делаю ли то, что хотел?
Мое отношение к государству.
Гачев говорил: «Цивилизация – прекрасная вещь. Нужно только, используя все блага ее, быть от нее свободным». Он – свободный ученый. Я так не могу.
Не могу не быть носителем «воли».
Наше государство, во многом, аппарат просто бессмысленный. Не уверен, что оно само себя понимает. Не уважаю это государство. Ненавидеть его не могу. Разве можно ненавидеть нелепое?
Внутренний цензор. Его мы боимся более всего. Он сковывает нас крепкими путами. «Все было». Это – романтизм, это – футуризм, это – прочие измы. Мы знаем запрет. Знаем, что плохо. Нам говорят: вот это – хорошо. Чувствуем: нет, это тоже не совсем хорошо. Но в чем и почему – искать стесняемся. Ведь все уже было, и все было наивно, плохо. Болтаемся как маятник. Движения нет, и нет продвижения.
В трактате о воле высчитать и изничтожить внутреннего цензора.
Партия – хорошо это или плохо?
Меня эта партия не интересует. Игра, не более. Играют в политику, во власть. На деле орган выяснения отношений между перезревшими детьми. И с этой функцией справиться не в состоянии. Не естественно. Не по природе. Партия в наших условиях – орава самых горластых, самых корыстных детей-негодяев…
Нет, не так! Существует государство, существует партия.
Ну и господь с ними, пусть существуют. Кто-то когда-то дал им право на жизнь. Мне они не враги, хотя убить меня они не только могут, но и постараются как можно быстрее. Я им не враг. Я никому и ничему на свете не враг. Я – свой. Пусть все побудет как есть.
1). Кризис «галилеевской науки» (взять у Ануара труды Маркузе).
2). Изучить соотношение «типов жизнестроения» с «общественно-экономическими формациями» (попросить кого-нибудь разбить марксистскую теорию формаций), это сделать не трудно с помощью того же Маркузе.
3). Относительная свобода типов жизнестроения, их доминанта в соотношении с социально-политическими системами.
Жания рассказала о Шимұрыне.
«Мұнайдың иесі»19. Водится там, где соры.
Губит людей в сорах. Мучит. Следов не оставляет. Скот его видит. Человек видит только длинную серую фигуру без рук, не идет, а скользит быстро-быстро по земле. Таким видела его Жания дважды.
Однажды направилась подоить верблюдицу. Была лунная ночь. Сзади шел ее нағашы. Вдруг прямо из-под ног поднялся долговязый серый человек и пошел перед ней, спрятался за верблюдицей. Та, обычно спокойная, взволновалась, прокричала. Жания шла и ругала серого неизвестного: «Это кто еще такой, не воровать ли вздумал!» Тот заскользил по траве. Пошла за ним. Видит высоченный, выше столбов, быстро-быстро ускользает вдаль. Спросила у нағашы, видел ли тот. Да, видел. И не смог за вами идти. Отнялись ноги.
В Макате каждый год Шимұрын кого-нибудь убивает. Молодого милиционера Ғарифуллу (осталась жена с 4-мя детьми). Один рабочий в Сагызе вышел с работы в 4 ночи. Подъезжает грузовик, и знакомый парень предлагает: «Давай подвезу». Посадил в кузов. Едут-едут, аула нет. Испугался. Очнулся. Видит: бежит босиком по сору.
Вечером после чая Хамза и Жания долго рассказывали об аулие. Білеу-аулие. Родник чистейшей ледяной воды среди соров. Нефть. Когда-то ее было много. Должны были получить крупную добычу. Построили бараки, школу и т. п. Кто-то из начальства сказал: «Вы говорите аулие, аулие. А вот мы без аулие достали по трубам нефть». Нефть исчезла. Колодец там.
Нашелся один. Запер колодец на замок. Вода пропала и появилась только, когда замок снял перепуганный владелец его.
Случай с предисполкомом, который выматерил аулие, проезжая мимо его могилы (Матен-аулие). Жын соқты20. Старики посоветовали ночь провести у бейита, жечь огонь, зарезать барана, просить прощения. Послушался. Выздоровел.
(Таких бы аулие на урановых выработках!)
19 декабря. Уже темно. Ходил в Макат.
Купил продукты. Шел обратно пешком в валенках. Хорошо! Встреча с вчерашним стариком Сухановым. Говорит громко, на всю степь. Под шапкой женский платок-косынка. Комичен в жестах, репликах. Забавное прощание. В степи трудно прощаться. Разошлись, пожав руки. Вновь сошлись, 50-70 шагов, а стоишь будто рядом. Уходить, отвернувшись, вроде неудобно. Так раза 3-4 прощались. Не было слов, стали приглашать друг друга в гости.
С Сухановым сносно говорил по-казахски, самому было приятно (оттого, наверное, что чуял в нем противника, не своего, конечно, а Хамзы). Ревнует к славе моего старика. Ұзын құлақ21 «сообщил о тебе всем». Он называет это: «Сенің даңқың жайылып жатыр»22. Из местного рода естемир. Темно. Дождусь керосинки, продолжу. Да, читал моим старикам Қадыра. Очень он им понравился. Как мало воздаем чести ему в Алма-Ате. Он – редкий, талантливый, крупный поэт. Многие ему не годятся в подметки. Его тем более нужно беречь и возвышать, что на русском и для неказахов он не прозвучит. Насквозь казахский и прекрасный поэт.
Зажгли лампу. Хамза разводит огонь в печи. Жания чистит картофель. Увидела, что я пишу, подняла фитиль в керосинке повыше. Верю в ее рассказы о Шимұрыне. Главное – его не бояться, не терять головы, оставаться спокойным, разговаривать с ним громко и дерзко, прикрикивать на него. Лучше, если ты при ружье. Вооруженных вообще обходит. Жания в степи 2/3 года, часто одна. Скот, дети, домик или юрта – все хозяйство на ней. В беседах с Шимұрыном она утверждается в собственной храбрости и силе, надо ли говорить, как необходимо это именно ей.
В сумерки, когда Хамза с Жанией ушли запирать овец в кошаре на объекте, я пошел в степь. Забрел далеко, солнце село. Красная спокойная полоса, ровная, недвижимая. Оттого, пожалуй, страшнее. Отчетливо слышишь собственные шаги, поскрипывание снега. Шуба немного приглушает, слышатся какие-то не свои, посторонние шумы. Шел я на встречу с Шимұрыном. Хотел предложить ему дружбу и соратничество – ведь он древний хозяин богатств этой земли. Временами казалось – набегают волки. Однажды сильно испугался: вроде что-то волной нагнало меня. Шел на грани страха и веселого торжества. Ходил по сорам, взобрался на төбе23 – дал ему достаточно возможности сделать все, что угодно. Ничем особым он себя не проявил. Единственное: вдруг почувствовал, что дальше идти совсем уже страшно. Несколько раз до этого перебарывал себя, а тут не смог. Повернулся и пошел в сторону домика. Скрыт он был за несколькими холмами. Шел почти наугад: держался немного левее огней Маката. И – вышел прямо на домик, издалека еще увидел его темный силуэт. Шел и корил Шимұрына: «Что же ты, я ведь хотел союза с тобой, а ты и не явил себя». Вдруг понял: Шимұрын знает о моем союзе с Небом и не решается войти в такую компанию. Только я это понял, как развеселилось Небо. Шутило и смотрело на мои степные жуткие прогулки. А теперь расхохоталось. Я не долго обижался и вознес к Небу руки: «Саған табынамын» («Өзіңе табындым!»)24.
Ық – безветренная сторона.
Шимұрын – удивительная личность.
Это болотный дух, кружит голову, хитер, умен, неуловим, ненаказуем. Я к нему отношусь с симпатией. Мне кажется, не без его помощи Білеу-аулие удалось отвести нефть. Матен-аулие тоже с ним связан. Итак, это не только хозяин нефти, но и Президент общества охраны памятников казахской старины. Попасть к нему оказалось сложнее, чем к Есенову25. Ничего, теперь его очередь. Буду ждать визита.
На пешем пути из Маката в «қыр» был настроен солнечно. Всякие мелодии звучали во мне. Главное все же сделано. С моей стороны. Думал даже так: вот я среди друзей в Алма-Ате и говорю им: «Я сумел дважды победить себя. Когда решился уехать и когда решил вернуться. Уехать было нелегко, но проще, чем вернуться. Возвращаюсь, во-первых, побыв в бегах до смешного мало. А во-вторых, вообще уходить от реальности легче, чем в нее погружаться вновь». Все не совсем так. Вернусь в алма-атинскую жизнь с радостью. Примет ли она меня, полуизменившегося?.. Уехал – приехал – продолжаю жить. И еще не раз уеду и вернусь! Мне само по себе это нравится. Фальши компромиссной писать не буду. Буду больше наедине с собой.
20 декабря. Вчера в Макате в «Лит. газете» прочел заявление Герберта Маркузе по делу Анджелы Дэвис. Французский журналист в самых уважительных тонах вел с ним беседу. Наши перепечатали хороший текст Маркузе. Видимо, отношение к нему изменится. Может, и переведут что-нибудь из его книг. Нам бы он был очень кстати.
Попросил Алию передать Сатимжану, что 1 января буду в Алма-Ате.
Хамза вчера долго вспоминал свою учительскую деятельность.
Сила – в Жание. Пронаблюдаю в Алма-Ате, что в Сатимжане от Хамзы, что от матери.
Рефрены Жании: «Көп айтып не басыңды ауыртайын»26, «Әңгіме содан шықты»27.
Сатимжан смеется как отец. Кисти рук, физическая крепость, впрочем, и творческая, видимо, тоже – от Жании.
Не каждое утро мою лицо, но руки и ногти держу в чистоте, потому что каждый вечер ем бешбармак. Съедаю невероятное количество мяса, теста, жира. Брюки расходятся по шву, пуговицы не выдерживают, приходилось уже подшивать.
В степи сильный мороз. Что будет, когда задуют ветры, подумать страшно. Сплю в шубе, сверху набрасываю два пальто, голову заворачиваю в шарф и сверху напяливаю шапку. На мне тельняшка, рубаха байковая, два шерстяных свитера. Старики одеты потоньше, и шубы у них нет, кряхтят и мерзнут. Шубу не берут. Все заботятся, чтобы мне было теплее. Я им вечерами рассказываю всякие диковинные вещи из жизни других народов: японцев, китайцев, монголов, спартанцев, древних персов, саков, европейцев. Особых затруднений, когда говорю не спеша, в языке не испытываю. Вчера, на марше Мақат – Қыр, вспотел. Сегодня чешется давно немытая голова. Женщины не снятся, не хотят приходить в мой холодный сон. Уж и не знаю, что бы я с ними тут делал.
Жания рассказывала сегодня, как делают кигіз, текемет, алашу. Она считает, что нет на свете ничего, что было бы теплее и лучше в хозяйстве, чем войлок. Сама все делала.
Күрке – киіз үйдің екі қанатын құрастырады да, киізбен орайды. Ықтырманың бір түрі28.
«Жол ұрсын!»29.
Я в диссертации своей многое нащупал верно. С удовольствием продолжу.
Жастықты бұлар көпшік дейді30.
Надо посмотреть, что у нас есть написанного по казахским суевериям. Спрошу у Жании, что она думает об албасты и жезтырнақ.
Маркузе, буддизм – это только установление межи на поле, которое предстоит обжить.
Взять кочевников всех сохранившихся: монголов (к ним попозже), эскимосов, бедуинов, африканские кочевые племена. Брать нужно обязательно в историческом плане. Кем они были, когда и какую роль сыграли в жизни соседей. Как Ангра-Манью в глазах мира Ахура-Мазды – так писалось до сих пор. Единство этих миров в обеих сферах. Это должна быть артериальная линия работы. Найти материалы о Зие Гёк-алпе, его труды в шопенгауэровском духе.

(Продолжение следует)

КОММЕНТАРИИ

1 Хочешь бумаги свои просмотреть – устраивайся.
2 Ребенок, грудной младенец, годовалый малыш.
3 «Нечто, пожирающее овец».
4 Жизнь есть жизнь, надо двигаться, шевелиться, а иначе и пища не переварится.
5 При вязке ножницами края обрезают?
6 Мой сын умер. Нет у меня детей.
7 Длинноногий, высокий, в два человеческих рост.
8 Чем помочь?
9 Рыгает.
10 См. www.ippokrena.kz
11 Желудок.
12 «Пусть не покроется пылью голова бая». «Умом тронулись».
13 Глаз-то у меня один. Не высматривал долго. Наметил крайнего и поскакал на него.
14 А говорил, что будешь три месяца? Как знаешь, нам все равно.
15 Печаль, рожденную в одном месте, не вылечишь, находясь в другом. Везде свои печали и свои радости. Бороться надо там, где живешь.
16 «И книгу свою не допишешь. Новый год на носу…».
17 «Пиши, о чем думаешь». Попрятались мыслишки… Чего писать-то?
18 Большущий заяц, с козленка.
19 Хозяин нефти.
20 Свихнулся.
21 Молва.
22 Слава твоя расстилается.
23 Холм, сопка.
24 «Тебе поклоняюсь!»
25 Президент Академии наук КазССР.
26 Не буду морочить голову своими разговорами.
27 Отсюда все и пошло.
28 Курке составляется из двух секций кереге и накрывается войлоком. Это вид укрытия.
29 Проклятие, букв. «Пусть ударит дорога».
30 Они подушку называют «көпшік».

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ