ВЕЛИКАЯ УЛЫБКА СУДЬБЫ

0
537

Александр КАН,
писатель

Есть память людей, и есть память вещей. Память людей зачастую коварна, непостоянна, изменчива. Вещи же, как бы это странно ни звучало, являются более верными хранителями твоего прошлого, а значит, настоящего и будущего. Лично у меня вообще очень странное отношение к вещам, тем более, к своим старым. Попросту сказать, я дружу со своими вещами, и говорю я об этом не в каком-то метафорическом смысле, а в самом буквальном. Одежда, обувь, часы, письменные принадлежности, стул, стол, за которым я пишу, диван, стены, – все это, как и многое другое, составляет привычный мне мир, в котором я большую часть своей жизни и прожил, и который, в зависимости от моего состояния, уносит меня по Реке Моего Времени из настоящего как в прошлое, так и в будущее. 

Существо своего детства я бы мог выразить одной вещью, а именно, простым шерстяным одеялом, которым я каждую ночь укрывался, так обустраивая свой ночлег, а на самом деле убежище. Убежище от дневного и внешнего, зачастую враждебного мне мира, который, как казалось мне тогда, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, преследовал меня и выискивал. Для чего? А для того, чтобы обнаружить, выявить мою суть, которой у меня тогда не было. Закономерен вопрос, какая может быть суть у ребенка? Суть ребенка, а тем более, маленького мальчика, это его Отец. По крайней мере, его наличие. Я не помнил своего отца. В годовалом возрасте я был вывезен по соображениям более перспективного будущего из Северной Кореи, где остался мой отец, образцовый гражданин своей страны, и привезен моей матерью, советской кореянкой, сначала в Ленинград, а потом в Казахстан, в Алма-Ату. В конце концов от отца только и осталась, что одна фотография, глядя на которую, я, подраставший мальчишка, тщетно пытался обрести опору в своей только нарождавшейся жизни.
Итак, детство мое, если выразить его существо предельно лаконично, состояло из отцовской фотографии и одеяла, которое каждую ночь заслоняло меня от агрессивного, бесновавшегося, пытавшегося продырявить меня мира. Такое ветхое укрытие – всего лишь 5 мм шерстяного волокна! – под ним мир моих счастливых снов, мечтаний и бдений, за ним: холод, мрак, неприятие, как чужака, соседских мальчишек и – непреложным исходом – неизбывный сквозняк. Вовне и в груди. Я рос и жил, а одеяло, казалось, всегда было на мне и со мной. Но времена сменяли друг друга, сменяли друг друга и мои одежды.
В школе я рьяно принялся изучать физику и математику, быть может, интуитивно, по-детски понимая, что школьный предмет, как чрезвычайно интересное для меня дело, заменит мне ту неизбывную пустоту, окаймлявшую мои детские годы, или фактически заменит мне опеку и внимание отца. Я оказался способным физиком, окончил знаменитую Республиканскую физико-математическую школу в Алма-Ате и поступил в престижный московский технический вуз, правда, довольно скоро разочаровался в учебном процессе. Не наука, не ядерная физика, не электроны и протоны, творившие свою высокую поэзию, не судьбы, как все это я себе тогда представлял, атомов, не их столкновения, по градусу страсти соизмеримые с шекспировскими трагедиями, а обыкновенная рутина, школьные эксперименты, пробирки, сонные преподаватели и ученики, и ритуальное пиво после занятий как очередная попытка подменить приятельским общением отсутствие чего-то настоящего, главного, которое я по-прежнему пронзительно ощущал.
В результате со временем у меня появились самые разнообразные студенческие подработки, опять же, как замена фиктивному учебному процессу. Появилась иная жизнь, и всё казалось мне настоящим: сизые, вечно похмельные русские мужики, с которыми я копал могилы для денег, вороватые и столь же похмельные коллеги проводники, с которыми я в грохочущих ржавых вагонах бороздил необъятные просторы Советской страны, с запада на восток и с юга на север. Уже тогда я отчетливо понимал, что вся моя недолгая жизнь, детство, школа, институт, есть одни непрерывные поиски чего-то большого и истинного: истинных людей, истинных человеческих отношений, и я также понимал, что вся эта неистребимая Тоска По Настоящему была спровоцирована унижающим и уничтожающим твое детское естество отсутствием отца, той пожелтевшей фотографией человека, разлученного с нами, лично со мной, в силу политических причин, не по своей воле.
После окончания института я вернулся домой в Алма-Ату. И на волне ностальгии по веселым, беспечным, безумным, как водится, студенческим временам – дружба, любовь, предательство, все впервые! – я начал, совершенно неожиданно для себя писать, сначала письма своим друзьям и подругам, разлетевшимся по всей стране после окончания института, затем стихи, дневники и рассказы, так, быть может, воплощая свою несбывшуюся страсть к науке. В 1987 году я написал свой первый рассказ, опять же, вспомнив, ничего не придумывая, свое детство, свое одеяло, свой двор, историю своей семьи, рода, точнее, его отсутствие, то есть отсутствие родственников, бабушек и дедушек как по северокорейской линии отца, так и по линии матери, репрессированных в сталинские времена. С этим рассказом я поступил в следующем 1988-м году в Литературный институт имени Горького, и далее, вдохновенно и исправно выполняя творческие задания своего мастера, стал творить свой мир и миры, столь же робко, сколь и безоглядно.
Однажды я понял, что Литература стала для меня убежищем, причем идеальным убежищем, которое я строил для себя сам, ни от кого, ни от чего не завися. Именно эти годы я и считаю годами своего истинного рождения, – то есть рождения собственной Души, до этого все время прятавшейся за детским шерстяным одеялом, за страницами учебников по теоретической физике, за окнами железнодорожных вагонов, в которых я возил пассажиров, каждую ночь до рассвета выслушивая в служебном купе их бессонные жалобы, поневоле принимая их жизнь за свою, их мир за свой, что впоследствии естественным и неожиданным образом послужило мне уникальным материалом для моих повестей и рассказов.
А теперь позвольте мне ввести в наш разговор понятие Литературы как Убежища и обратиться к мифу. Вспомним библейскую притчу об Ионе. И вновь зададимся вопросом, в чем ее смысл и мораль, в чем заключается ее высокая истина? Напомним вкратце ее содержание: пророк Иона, убоявшись повеления Господа, – иди и проповедуй! – бежал, и, опасаясь его гнева, укрылся на корабле, который во время плавания настигает страшная буря. Моряки, узнав от самого же Ионы, кто является виновником бедствия, дабы умилостивить гнев Божий, бросают его в море. Господь повелевает большому киту проглотить Иону, в чреве которого он томится ровно три дня и три ночи, пока, в конце концов, смилостивившись, не высвобождает его на сушу. Иона, усмирив свою гордыню и страх, наконец, идет в Ниневию и проповедует. Но Бог не наказывает жителей Ниневии за их грехи, что страшно огорчает Иону, и на это Господь изъявляет ему простую и великую истину о том, что Сердце Человеческое существует для того, чтобы сопереживать своим ближним.
Мне думается, что любой художник, писатель, как в буквальном, так и в метафорическом смыслах, это и есть Иона, который однажды, по негласному повелению Божьему, заточает себя в некое чрево, в некую полость, в замкнутое пространство, для того чтобы творить свой художественный мир, осваивать пространство собственной Души, и затем, после мучительной внутренней работы, на свет выходят его книги, картины, музыка, которые и проповедуют, показывая людям путь к себе, путь к собственному сердцу. Но в отличие от библейского Ионы, писатель, настоящий писатель, не ропщет и не сетует на людей, обращаясь к Богу, на людей, которых ничто ничему не учит, а продолжает создавать свой мир, оставаясь верным своему призванию и себе.
Таким образом, я могу на собственном примере сказать, что если изначально Автор являл собой литературу отчаяния, то затем, по мере неуклонного духовного высвобождения, он начинает творить литературу преодоления и обретения, обретая, из произведения в произведение, великую правду человеческого сердца. Я глубоко убежден, что путь преодоления собственного одиночества и страха перед миром, путь обретения собственной Души, а значит, собственной Судьбы, есть путь становления не только одного национального человека, но и всех его соплеменников. В моем случае, это казахстанские корейцы, принадлежащие к полумиллионной диаспоре коре сарам, чьи предки переселились в Российскую империю 150 лет тому назад, а после депортации 1937-го года оказались в Средней Азии и Казахстане.
После окончания института, когда я вернулся в Алма-Ату, отработал три года по распределению, когда началась Перестройка, я опять задумался о том, что где-то есть, существуют, обитают мои соплеменники, советские корейцы, и не пора ли узнать их поближе, сменить свой извечный минус на долгожданный плюс. И бросив инженерство, как я не раз прежде рассказывал, я пошел работать в Корейский театр простым звукооператором и грузчиком, затем корреспондентом в корейскую газету, затем автором программ на Корейское телевидение. И на каждой позиции были свои преимущества и недостатки. В театре на гастролях всегда было много работы, мы расставляли, монтировали музыкальное оборудование перед концертом ансамбля, затем его собирали, поэтому на общение, то есть на дружбу, совсем не оставалось времени.
Именно здесь, на казахской земле, благодаря особой ее энергетике, благодаря доброте и чуткости, мудрости, великодушию казахского народа, будь то простые труженики, интеллигенция, государственные деятели, были заново созданы Корейский театр и газета, переехавшие с Дальнего Востока. А также корейская секция при Союзе писателей Казахстана, куда однажды пришел я с первыми рассказами, где собирались не только литераторы коре сарам, но и представители самых разных творческих профессий. У которых, рисующих картины, сочиняющих музыку, создающих свой оригинальный художественный мир, не только одна, единая кровь, утверждаю я, но и единой природы Улыбка и Слезы. Улыбка, выражающая бесконечную радость и счастье от обретенного творчества, от нового дома, обретенного в Казахстане, и светлые слезы по утраченному безвозвратно. Для меня это и есть единственная формула высокого творчества, в которой улыбка и слезы – не просто лирические составляющие природы коре сарам, не полюсы нашей амбивалентности, а его, Творчества, необходимые условия. Ибо без слез, без светлой высокой тоски по родине, по Корее, она, улыбка, никогда не могла бы появиться, вопреки всем трагическим коллизиям нашей корейской истории, – появиться в наших душах, в нашем творчестве, в нашей жизни, и просто на наших лицах, Великая Улыбка Судьбы!

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ