Времен связующая нить Индия

0
904

Мурат Ауэзов,
культуролог

1972 г. Октябрь–декабрь

5. XII.
Никогда не проводил так хорошо День Конституции. В 5 часов утра за нами пришел автобус. По темным предрассветным улицам и пригороду Дели ехали в полусне. Постепенно стали прорисовываться из серой мглы крохотные деревеньки. Много круглых хижин с травяным покровом. Привычные сцены: маленький костер и люди, протянувшие к огню озябшие руки. Окончательно проснулся уже невдалеке от Агры, у мавзолея Акбара. Выход к нему был для меня огорчительным. Все выбежали из автобуса и стремительно ринулись к величественному зданию. Подвернулся Низамутдинов с фотоаппаратом в руках, чтобы снял я его. Пока возился с ним, многие успели пробежать по бесконечным ходам, переходам мавзолея. У многих в глазах недоумение, близкое к разочарованию. Хотел я им рассказать, кто такой Акбар, да не успел. Хотел сказать им, что я-то пришел сюда не за тем, чтобы любоваться чудесным формообразованием красного камня, мрамора, а для того, чтобы отдать дань уважения великому человеку. Хотел пригласить к ритуалу, но помешал – и кто же! Таджик. И чуть раньше сбил настроение (не только мне) глупейшим бастыкством узбек (потомок Акбара!) Мирхайдаров. Странные парадоксы истории. Акбар лежит в совершенно темном, цокольном помещении, ведет к нему наклонный вниз глухой каменный ход. На могиле горит обыкновенная керосиновая лампа. Осмотреться и коснуться могилы рукой я не решился. Не был готов. Скоренько вышел, поднялся на верхние площадки, оглядел все с чувством горечи и досады на спутников и на себя. Мало, что увидел. В памяти могила Акбара осталась как застывшее восклицание недоумения («того ли ждал?» – Акбар).
Позавтракали в Агре в гостинице для туристов. Там официанты в пыльных белых перчатках. И вся гостиница в этом же духе. После завтрака в автобусе я взял в руки микрофон и попросил попытаться понять и оценить красоту того, что еще предстоит увидеть, понять, почему это «седьмое чудо», почему для многих это мечта, почти сказочная, увидеть Тадж-Махал, Фатехпур-сикри. Показалось, люди стали чуть зорче, подвижней, восприимчивей, смотреть стали изобретательней. Это очень важно – при встрече с Красотой иметь созвучный ей внутренний настрой. И снова, уже в который раз, вызвал во мне теплую симпатию нечесаный, бородатый человек в холщовом рубище, с переметной сумой, который лег на белый мрамор подножья Таджа и закрыл затуманившиеся голубые глаза в безмерном, очень личном, внутреннем успокоении. Он вобрал в себя это синее-синее небо с едва заметной молочной пеленой, зелень сочную, экспрессивную густых растений. Кругом тишина, умиротворение. Тадж и боковые храмы красного камня медленно, едва уловимо, сгорают, потрескивая на мировом костре времени. Время здесь идет сильной, неспешной, звучащей космическими тонами мелодией. Тадж – строго симметричен. Рационален. Продуманы все детали, все символы, от подножья до вершины храма. Главного архитектора звали Мухаммед Иса-эфенди (турок или тюрок?), было у него восемь помощников, среди них – итальянец и выходец из Самарканда (декоративное оформление, в основном – внутренний интерьер, цвета), индусы. Мусульманский полумесяц, турецкие купол на куполе, буддийский лотос, христианский крест, на самом верху, над полумесяцем – индуистский знак.
Мне подумалось: Таджем можно восхищаться, но молиться на него нельзя. Хотя история его поэтична. Шах-Джахан не имел от двух предыдущих жен детей. Третья, Мумтаз, подарила ему 14. Скончалась в возрасте 31 years old. Шах-Джахан не женился более. 22 года строил Тадж. На другом берегу Джамны решил построить такой же точно мавзолей для себя из черного мрамора. Но сын его Аурангзеб заточил отца в Lal kilja. (Построен Акбаром, суров, скучноват, хотя имеет роскошные внутренние строения, веранды, вид из которых на Тадж высокопоэтичен. Камень достаточно отдален и достаточно близок, чтобы стать живым образом любимой женщины.) После смерти Шах-Джахан был похоронен рядом с Мумтаз в Тадж-Махале.
Строго сбалансированная символика Таджа говорит о том, что Шах-Джахан, в целом, следовал идее Акбара, но уже заметно ее канонизирует, лишает трепетного содержания. Получилась арифметическая сумма. Вера, религия этого не терпят. Акбар не это имел в виду. В нем жила вера степных предков. Тенгри. Шах-Джахан в чем-то похож на Улугбека. Та же печальная, суженная, ограниченная ближайшим наследником жизнь. Любовь для него – естественный самообман. Уже нет прежней веры, прежней силы и власти, но еще свежа в памяти сладость величия (ближайших отцов). Нашел свое величие в демонстрации опоэтизированного (доверился поэтам) чувства любви. Сентиментален, в нем комплексы Хамаюна, упавшего с лестницы своей библиотеки. Кровь, играющая в воине, в сыне его становится водицей, киселем.
Тадж красив, бесподобно красив. Я боялся разочароваться. Он лучше, чем во всех описаниях, которые я слышал, чем на любых снимках, мною виденных. Темной синевы небо, тепло, запах трав. Парит Тадж. Слегка расходящиеся в стороны от основного сооружения минареты (чтобы, если упадут, так не на останки умерших) усиливают впечатление летящего белоснежного храма. Фон храма только небо.
Изумительный акустический эффект. Тадж иссушил глаза гидов своих и нищих. Нет ума и достоинства в этих глазах.
Сама традиция культа умерших, возведения над останками их величественных сооружений пришла из степи. Мангышлак – начало и венец строительного искусства этого плана. О мангышлакских захоронениях нужно писать еще и еще. Это истоки, заключившие в себе величие последующего развития, еще не вульгаризированные слабостью, вторичной функциональностью. Наши сооружения мудры, величественны, благородны. В них присутствует дух исканий, свобода служения главной идее. В то время как в Тадже идеи нет, она ушла как вода из Фатехпура.
Фатехпур согрел больше, чем Тадж. Акбар построил Red Fort и ушел из него, чтобы жить в Фатехпуре. Это город на вершине холма. Вид с него – бесконечная панорама равнины. Мы подъехали к нему на большой скорости, поднимая много пыли. Спешились на некотором отдалении. Солнце садилось. Кроваво-красный дворец. Я ушел с пятирупиевым гидом, бестолковым, неодухотворенным. 40 лет уже гид в Фатехпуре. Акбар с женой мусульманкой играл в шахматы. Фигурами были girls в разных одеяниях. Играли обычно при лунном свете. Я постоял на одной из клеточек шахматной площадки.
Пандж-Махал. Спальня жены Акбара. Камни китайские, турецкие, индийские, персидские. Совершенной отделки камень: цветы, плоды, виноградные грозди. Драгоценные камни изъяты (над могилами Акбара, Шах-Джахана и Мумтаз золоченые светильники на толстой цепи – дар вице-короля Индии лорда Керзона). Манеж на 110 лошадей, помещения, где стояли верблюды, слоны Акбара. Отдельно высоко возносится мечеть из красного камня с белыми куполами. Самый высокий (по словам гида) в Азии портал главных ворот. От него тянется высоченная, метров в 25-30, стена. Подошел человек с очень живыми глазами, интеллектуальным лицом, в возрасте более 30 лет и предложил: хотите, спрыгну с этой стены. Внизу – не мягко, крутой обрыв. Ниже, за каскадом перепадов и пыльной дорогой, поселение, которое гид назвал «Сикри» (старая часть города, возможно стоявшего здесь еще до Акбара). В наступившей темноте дворец Акбара смотрится тревожно, вскипает неукрощенной силой. Весь Фатехпур еще крепок, никак не похож на «мертвый город». Много крепче Кутлугабада. Вода ушла из него не для того, чтобы город погубить. Напротив, чтобы сохранить его для будущих побед. Возможно, для того, чтобы я пришел и сделал то, что сделал – повязал на резьбе стены желаний скрученную нить воли своей: «Независимость, суверенность, свобода».
В Фатехпуре много золоченых, посеребреных изделий. Жалею, что не купил. Был в трансе. Хорошо еще, что взял в лавке близ Таджа мраморную шкатулку как память о беломраморном чуде. Чудом можно восхититься, можно подивиться на чудо, но молиться на него нельзя, невозможно. Темнеющий Фатехпур останется в памяти дольше, чем любая позолота позднейших времен. В жилах налипших на комплекс Агры индийцев не течет кровь моголов. Видел я сценку: вечернее, быстро густеющее небо. Широкая стена, ведущая к главному сооружению Фатехпура, к высокой многобашенной мечети, и на ней – тонкий, замирающий время от времени в склоненной и разогнутой позе профиль человека, вершащего вечерний намаз. Это крохи прежнего духа; вера, религия, не Дух, не идея.
Обратно ехали какое-то время молча. Оживились, посмотрев на необыкновенно звездное небо. Запели песни. Устали петь. В Rajdoot приехали в полусне.
У нас – либо лес, либо степь без единого (за редким исключением) дерева. Здесь – широкая равнина с нередко и не густо торчащими на них деревьями с широкой, плотной кроной. В Агре видел очень высоких верблюдов с большой поклажей, короткой шерстью. Агра – пыльный, провинциальный городок с узкими, тесными улочками, дымом, паром огней, людьми в изобилии, с той же, что и в старом Дели, манерой жить на виду. Много скобяных товаров. Меньше декоративных. Вещи обихода.
По Lal kilja промчались стремительно. Не очень об этом жалею, помня, что и Акбар не был расположен в нем жить, а Шах-Джахан был в нем заточен.

6. XII.
Сегодня вечером – дежурство в павильоне. Завтра – отдых. Использую для траты денег. 8-го выступаем с Нариманом в культурном центре посольства с рассказом о Казахстане. Мне нужно рассказать о культуре, науке, литературе, искусстве.
Дней жизни в Дели осталось мало. Быстро, очень быстро прошел срок. Вод Тадж-Махала коснулся рукой, ощутил тепло камня, мягкое прикосновение старого ветра, сидел на травке, разглядывал стебельки, насекомых. Небо видел в дождь, в сушу, в жару, ночью, днем. Пищу принимал не только в торгпредовской столовой, но и в гостях у Девендра, и из рук лотошных торговцев. Пыль глотал всякую: и столичную, и провинциальную, поднятую подошвами людей, шинами машин, велорикш и просто рикш. Пыль новую и древнюю пыль. Людей слушал разных: детей, стариков, женщин, мужчин. Образованных и неграмотных. Добрых и озлобленных, очень умных и откровенно глупых, спесивых. Из разных штатов, разных настроений, разной степени расположения. Видел восторг и разочарование, слышал, как ругаются индийцы друг с другом: женщины с мужчинами, рабочие с непосредственным начальником и, конечно, посетители с полицейскими. Видел подобострастие, видел гордость, полноту чувства собственного достоинства. Не раз и не без успеха избавлялся от умоляющих дать бакшиш, купить товар. Попадался на мелкие, но чувствительные, как укол, уловки. Слушал умалишенных и загадочных. Видел уродливых и очень красивых. Пожимал кисти сильные и слабые, широкие, грубоватые и нежные, ароматные, воздушной легкости. Хлопали по плечам ладони детей, подростков, сверстников. Женщина индийская не касалась меня рукой. Были взоры зовущие, но зовущие вообще, а не куда-то конкретно. Больше вопроса, чем предложения в этих глазах. Так и я могу, звать вообще. Говорят у нас: сүйек жаңарту («обновить кость, кровь, родство»). Тюркская сторона в моем лице готова к соглашению.
Сегодня утром (до открытия павильона) вел записи в дневнике. Поднял голову, услышав вопрос: «А подсветка-то будет гореть?». Директор.
Увидел глаза, полные неприязни. В них не было и тени уважения любого человека к самому состоянию, когда кто-либо держит в руках бумагу, пишет на ней. Поднялось во мне желание встряхнуть его. Так бы, наверное, и сделал. Возможно, он это почувствовал. Развернулся и быстро отошел. Я включил подсветку, сел снова за дневник. А в груди долго еще вскипал лихой, бесшабашный гнев. Пока такие люди имеют доступ к власти, об интернационализме речи преждевременны. Какая мутная стихия выплескивает их снова и снова на гребень нашей судьбы? Не достаточно ли – 16-й год, разгул разноцветных банд в годы гражданской, Голощёкин, Ежов.
В павильоне оказались нарядный Саксена и усталая после длительного круиза по Европе Дургавати Сингх. Посидели в office. Саксена говорит, что описал наш диалог в статье. Дургавати уезжает в Лакхнау («to kiss my children»). Затем вернется. Пригласили на 13-е на целый день в гости.

7. XII.
Ночью дежурил с С. Астафьевым в павильоне. Многократно выиграл у него в шахматы. Играл не то, чтобы хорошо, но собранно. На него произвело впечатление то, что я не только «слышал о таком заведении – ИВЯ», но и учился в нем, и даже закончил на два года раньше. Спал я, завернувшись в шубы, сняв их предварительно с манекенов, на родном, неудачном ковре среднеазиатских кровей. Мешали комары (в декабре!).
С утра поехал вместе с группой в Национальный музей. Великолепен. Скульптура (купил много комплектов фотографий).
Это был очень хороший день. Так оценил я его ночью, перед сном.
Поехали после обеда с Девендром на скутере в центр города, на Canat-place. Заказал костюм. Не спеша, не привлекая внимания, прошлись по Canat. Заглядывали во все лавки, магазины. Поговорил с хозяином китайского магазина на китайском. Очень он удивился, узнав, что я из Союза. Продает красивые, безумно дорогие китайские картины на шелке, бамбуке, фарфор, бронзу. У ювелира купил крохотный, как слезинка, лунный камень. Чистильщики обуви вели себя прилично. Набрасываются, видимо на явных иностранцев. Праздничным было посещение тибетского базара. Торговцы тибетского происхождения, много поделок, бутафории, но есть и настоящая, старая бронза. Купил у них три фигурки. Торговался, сбил немного цену. У старой женщины взял ожерелье из агата. Нравится. Темно стало, зажглись керосиновые лампы. Лавки выглядели красиво.
Сандал, серебро, бронза, тысячи разнообразных штучек. Недалеко от тибетского базара респектабельный государственный магазин с твердыми ценами. Там покупки в аккуратно уложенном виде выдают при выходе. Много настоящего золота, серебра, хрусталя. Оформлено необыкновенно хорошо. Взял у них шапку меховую (snow cap).
Будто надышался густым запахом наваристого бульона. Вошли, как иногда прежде, в меня ароматы Дели в этот день.

(Продолжение следует)

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ