УЙГУРСКИЕ НАРОДНЫЕ ПЕСНИ ҚОШАҚ О СОБЫТИЯХ 1916 ГОДА

0
487

Русские архивные документы являются не единственными источниками в изучении вопроса об участии уйгуров Семиречья в восстании 1916 года. Важнейшие события в жизни общества оставались в народной памяти и фиксировались в литературных произведениях и устном народном творчестве уйгуров. Выразителями коллективной памяти о восстании 1916 года и мобилизации стали уйгурские народные песни, именуемые по-уйгурски қошақ. 

Песни қошақ «были тесно связаны с жизнью народа, и в них находили отражение события, происходившие в его жизни» [6, с. 3]. Эти песни собраны и опубликованы казахстанскими учеными во многих сборниках по устному народному творчеству уйгуров. Самое раннее собрание песен о событиях 1916 г. было включено в сборник материалов конференции по истории и культуре уйгуров, состоявшейся в Алма-Ате в марте 1937 г. [1] «Уйгурские народные песни», составленные А. Алахуновым в 1977 г., не содержат ни одной песни об этих событиях. Однако вскоре, в 1979 г., в хрестоматию по уйгурской литературе для 9 класса уйгурских школ П. Сабитова, А. Рузиев и Р. Халиков включили небольшой раздел «Народные песни 1916 года» [2, с. 296–301]. Наконец, в «Антологии уйгурского фольклора» (1988 г.) даны образцы народных песен, среди которых выделяется цикл «Лашман қошақлири» (песни о мобилизации) [3, с. 28–34]. Песни о событиях 1916 года в указанных изданиях дополняют друг друга, но иногда повторяются целями частями, а иногда отдельными строками.
Песни қошақ о событиях 1916 г. сконцентрированы на мобилизации рабочих на тыловые работы, которая именуется русским словом «рабочий» или уйгурским «лашман / лашманлиқ» (мобилизация рабочих). Они описывают их как трагедию, коснувшуюся многих людей. В песнях мы не находим упоминаний о сопротивлении указу, однако отрицательное отношение к нему выражено повсеместно. Указ о мобилизации положил начало новому времени, которое перевернуло существующий порядок в обществе (қозғилип кәтти жаhан), буквально «сожгло» людей (бизни көйдургән заман) и превратило людей в «слуг». Последнее выражено в словах «в шестнадцатом году мы все стали слугами» (он алтинчи йилида / малай болдуқ hәммимиз) [1, с. 71; 3, с. 32]. Отношение к эпохе перекликается с образом царя Николая, который рисуется как очень жестокий человек, деспот с черными намерениями (бу пәрманни чиқарған Николай; Николай залим бағри таш; дили қара Николай йаш балларни алмақта). Весь акт мобилизации воспринимается в песнях как деяние царя, которое нанесло глубокую душевную рану людям (бу падишаниң қилиғи орнап кәтти жүрәккә) [2, с. 296].
Записанные песни были составлены жителями лишь двух уйгурских поселений Семиречья – города Яркенд и села Аксу, хотя в них упоминаются названия многих других сел, таких как Ават, Галжат, Долата, Осман-йузи, Киргиз-сай, Кетмень, но выраженные в них мысли и настроение относятся ко всему уйгурскому обществу Семиречья. Хотя песни считаются народными, авторство некоторых из них зафиксировано либо в самих песнях, либо исследователями. Так, имя автора Олата есть в самих песнях (аңлаңлар халайиқлар, Олата ейтқан бейитни) [1, с. 57]. Другими авторами песен являются Хесамдун из Яркенда, Аманбаки из Аксу. Повествование в них ведется как от имени мобилизованных, которые покинули свои дома и направились в европейскую часть России на работу, так и от имени их родных и близких.
Все имеющиеся песни можно тематически и хронологически разделить на следующие циклы: 1) песни о расстреле уйгуров на перевале Кайка; 2) песни о мобилизации, рассказанные от имени призывников; 3) песни от имени горюющих родителей рабочих, 4) песни о работе в угольных шахтах и вагонных путях. Тем самым, цикл народных песен о 1916 годе предваряются песней о погибших на перевале Кайка и завершаются песней из угольных шахт Юзовки (современный Донецк).
Хроника событий 1916 года, согласно тестам песен, начинается с издания царского указа. «Николай дал приказ мобилизовать на работы тысячу человек» (буйруқ бәргән Николай / миң лашманчи алсун дәп) [1, с. 63; 3, 1988, с. 30]. Этот приказ был дан уездному начальнику, который называется в песнях «уяз» или «ояз» (от русского «уезд»). Уездный начальник (ояз), в свою очередь, дал приказ реквизировать каждого третьего мужчину (ояздин буйруқ кәлди, / үчтин бирини ал дәп) [2, с. 298]. Непосредственным исполнителем приказа были волостные управители (уйг. болус). Когда говорится о мобилизации одной тысячи рабочих, несомненно, речь идет об уйгурах, в целом же по Туркестану эта цифра было неизмеримо больше (первоначально: 250 тыс. человек). О том, какой была разнарядка для конкретных сел, можно судить из песни, составленной жителем села Аксу: в ней сообщается, что старшина села вызвался выделить сорок джигитов (қириқ йигит берәй дәп / қой қолған әллик беши) [1, с. 68], далее говорится о 65 джигитах, выбранных из общего число в 600 человек (алтә йүз әллик балини / бир бирдин санап қойди… Атмиш бәш балини / алдиғу илғап туруп) [1, с. 69].
Указ о мобилизации вызвал негодование и печаль у населения, в основном бедняков, на плечи которых легло его исполнение. Они пытались противиться исполнению указа, желая избежать призыва на тыловые работы, даже ссылаясь, что они не рабы (кәмбәғәлләр жиғлайду / болусларға бармай дәп) [2, с. 298]; (рабочиға бармаймиз / немә шунчә қийнайсән?) [1, с. 61]; (лашманлиққа бармаймиз / сетип алған қулуң йоқ) [3, с. 298].
В песнях практически не описываются события, связанные с вооруженными столкновениями во время восстания. Однако песня о погибших на перевале Кайка свидетельствует о том, что мобилизация рабочих не прошла безмятежно. Речитативом в этой песне выступает мысль о шахидах, проливших кровь и погребенных на местах сражений. Само слово «шахид», употреблявшееся в отношении мусульман, погибших в сражениях против неверных, показывает, что уйгуры-таранчи рассматривали сражение с русскими как священную войну «газават». При этом память о недавней священной войне с китайцами в Илийском крае была еще свежа: достаточно вспомнить поэтическое произведение Билала Назыма «Газат дар мулки Чин» (Священная война против китайцев). Соберем все упоминания шахидов в песне о погибших на перевале Кайка:

Гуляя вдоль речки,
Өстәң яқилап меңип
Нашел плетку для лошади.
Ат қамча тепивалдим.
О погибшей молодежи как шахиды
Шеhит өлгән балиларни
Я песню сложил.
Қошаққа қетивалдим.
***
Горы перевала Кайка,
Қайқа даван тағлири,
Пролита там их кровь.
Төкүлганду қанлири.
Когда вонзали в них штыки,
Тутуп нәйзә салғанда
Должно быть души кричали.
Шеқириғанду жанлири.
***
Мужчины стали шахидами,
Шеhит болған әрлири,
Дети остались сиротами.
Йетим қалди баллири.
***
Враги появились,
Душманлар чиқип кәлди
Перейдя перевал Кайка.
Қайқи үстидин өтүп.
Джигиты, ставшие шахидами,
Шеhит болған йигитләр
Остались, утопая в крови.
Қалди қан билән петип.
***
Копая могилу,
Йәликни колаветип,
Сломался кетмень.
Кәтмән қайрилип кәтти,
Шахиды Кайки
Қайқиниң шеhитлири,
Погибли молодыми.
Яш туруп өлүп кәтти.
***
Ставшие шахидами джигиты
Шеhит болған йигитләр
Должно быть, лежат в крови.
Қанға бойулуп йатқанду.

Посвящение песни «шахидам», погибшим от штыков русских, означало, что впервые со времени принятия российского подданства уйгуры поставили русских в один ряд с неверными китайцами. Появление исламского дискурса в песнях подтверждается сведениями архивных документов, в одном из которых рассказывается о том, что российские власти привлекли к ответственности жителя Корама, который заявлял, что мусульмане не пойдут на войну, а будут воевать с русскими.
Отдавшие жизнь в войне с неверными являются не абстрактными, а конкретными лицами с именами и даже небольшими характеристиками: Тохнияз-батур, который погиб, защищая интересы масс; совсем молодой Мусабай (кичиккинә Мусабай); мужчина постарше по имени Тохсан-ака, который оставил вдовой жену тетушку Гүлшәм; Жарулла с глазами джейрана, который спустился с верхнего селения на своем саврасом коне. Память о расстрелянных сохраняется и в других песнях о мобилизации. В одной из них говорится, что «когда уходили в рабочие, много людей было расстреляно» (лашманлиққа маңғанда / көп әдәм етилип кәткән) [2, 1979, с. 300].
В уйгурских песнях о мобилизации 1916 года четко обозначен социальный конфликт между имущими и бедняками. Можно было предположить, что акцентирование внимания на социальные противоречия в уйгурском обществе, обличение богатых и их союзников – мусульманских религиозных деятелей, являются результатом идеологии советской власти, во время которой впервые стали зафиксироваться тексты песен. Иными словами, песни, записанные в советское время, были «подогнаны» под теорию классовой борьбы. Однако русские архивные документы показывают, что конфликт этот действительно существовал: простые люди были недовольны тем, как составлялись списки рабочих и требовали справедливости. Песни рассказывают, что в рабочие записывали только детей бедняков, а баи откупали своих детей от мобилизации.

Остались дети баев,
Байниң балилири қалди,
Дав деньги начальникам волостей.
Болусларға пул берип.
Дети бедняков ушли,
Гадай баллири кәтти,
Одетые в рваные чапаны.
Житилған чапан йепип.
***
Богачи не беспокоятся,
Байлар ғәм-қайғу қилмас,
Все они лежат дома.
Барчиси өйдә йетип.
Забрали своих детей
Қайтуруп алди балиларни
Некоторые, заплатив беку.
Бәзиси бәгдин сетип [2, с. 301].

Имевшие доступ к составлению списков волостные, аксакалы, старшины (йүз беши, әллик беши) наживались, требуя денег от людей за то, чтобы исключать их из списков рабочих. Их образы в песнях исключительно негативны, а некоторые из них имеют прозвища с отрицательным смыслом, например, «hажи тоңғуз» (хаджи-кабан), «hажи қалмақ» (хаджи-калмак).

Когда забирали на работу,
Лашманлиққа маңғанда,
В Яркенде шел снег.
Яркәнтләргә қар яққан.
Волостной Кейимбег-хаджи
Қейимбәг хажи болус
Продал нас за деньги.
Бизни азчиға сатқан [2, с. 299]
***
Все проделки совершает
Һәммини қилип жургән
Ведь сам волостной.
Һажи болус әмәсму.
Пусть на том свете
У дуняда худайим
Бог воздаст ему за это.
Жажисини бармасму [2, с. 301]
***
Когда пожаловался пятисотнику,
Йүз бешиға жиғлисам,
Он не внял моим словам.
Сөзгә қулақ салмайду.
В таких тяжких условиях
Мундақ еғирчилиқта
Ребята не вернутся здравыми.
Балилар аман янмайду [2, с. 301].
***
Ребяр Яркенда
Яркәнтниң балилирини
Продал хаджи кабан.
Һажи тоңғуз сетивәтти
Взяв себе деньги,
Пулини өзи елип
Отрастил свой живот.
Қосағини йоғатти [1, с. 58].
***
Когда упрашивал аксакала,
Ақсақалға йалвурсам,
Он «подумаем» – говорит.
«Ойлап бақайли», – дәйду.
«Спросим у волостного
«Һажи қалмақ болустин
Хаджи-калмака» – говорит.
Сорап бақайли», – дәйду.
***
Когда просил аксакала,
Ақсақалға йалвурсам,
Говорит: «Если есть деньги дай»
«Ахчаң болса – бәр», – дәйду.
«Если денег нет у тебя,
«Пулуң болмиса сениң,
На работу отправляйся» говорит.
Лашманлиққа бар», – дәйду.
***
Акскала много ругал,
Ақсақални көп тиллидим,
Он много угнетал.
Бизгә қилди көп зорлуқ.
***
Тясячник Халим-волостной
Халим болус миң беши
Продался за деньги.
Ахчиға сетилип кәткән.

Продажными оказались не только чиновники и сельские старейшины, но и члены медицинских комиссий, которые делали заключение о годности призывников к физической работе. С горечью и возмущением авторы песен рассказывают, что доктора признавали негодными сыновей баев, в то время, как бедняков признавали годными для работы, даже если они имели явные болезни:

Комиссия и доктора
Комиссия, дохтурлар
Выявляют болезни.
Ағриқ-сақни илгәйду.
«Пусть бы ты был больным», –
«Ағриқ болуп қалсаң», – дәп,
Плачут родители.
Ата-ана жиғлайду [2, с. 299].
***
Комиссия и доктора
Комиссия, дохтурлар
Осматривают молодых ребят.
Яш балиларни көриду.
«Иди вперед», – говоря,
«Маң алидға сән өт!», – дәп,
Побивают бедняков.
Кәмбәғәлни уриду [2, с. 298].
В другой песне с сарказмом говорится: «бедные годны (к работе), даже если они плешивые и слепые, а толстых детей баев не берут, говоря «он – больной» (таз болсиму, кор болсиму / кәмбәғәлләр йәрләйду/семиз байниң баллирини / сән кесәл дәп алмайду) [1, с. 69].
Мобилизация оказалась уделом бедных слоев населения, которые не могли откупиться, что создает представление о том, что они были просто-напросто «проданы» за деньги российским властям. По описанию авторов песен, угнетатели продали бедняков в рабочие царю Николаю (Николайға рабочиға /сатти бизни залимлар) [1, с. 61] или продали как скотов (лашманлиққа кәткәнләр / мал орнида сетилди) [2, с. 298]. В одной из песен говорится, что рабочие были проданы за пятьсот рублей, однако это, скорее всего, приближенная и символическая сумма, в общем отражающая денежные отношения, возникшие при отборе людей на тыловые работы:

Открылась германская дорога,
Герман йоли ечилди,
Подрядились извозчики.
Извочиклар қетилди.
Те, кто ушел в рабочие,
Рабочиға кәткәнләр,
Были проданы за пятьсот рублей.
Бәш йүз сомға сетилди [1, с. 56].

Согласно императорскому указу, возраст мобилизуемых определялся с 19 до 43 лет, но в ходе восстания он был снижен до 31 лет. На деле отбирали совсем молодых людей. В песнях дважды упоминается 22-летний возраст призывников (рабочиға маңғанда / йигирмә икки йаш едуқ) [1, с. 61]; жигирмә икки йешимда / ақ пайпиғим путумда / биз рабочиға маңғанда). Последние сравниваются с еще нераспустившимися бутонами роз (рабочиға кәткән балилар / қизил гүлниң ғунчиси) [1, с. 57], называются «приятными джигитами» (хойма зилва жишитләр) [1, с. 60]. Многие из них оставили жен и детей, о которых некому было позаботиться. После мобилизации уйгурские села опустели в прямом и переносном смысле (хотунлар тола жиғлап, яғлиқ учи hөл болди; яш балилар ишқа кетип, мәлә ичи чөл болди) [1, с. 56].
Отобранных для фронтовых работ молодых мужчин провожали как на войну – было ясно, что многие из них не вернутся домой (қайтип кәлмаймиз дейишип / әзиз жандин ғәм йегән) [1, с. 63]. Муллы совершили мусульманский обряд прочтения погребальной молитвы лицом к Мекке [қилва/қыбла] – это делалось перед отправкой людей на верную смерть. Однако простые люди молились, чтобы их дети вернулись целыми (көп әдәм дуга қилди / аман-есән янсун дәп) [3, с. 30]. Присутствовавшие уездные начальники (оязлар) следили за тем, чтобы не произошло беспорядков:

Когда отправлялись в рабочие,
Рабочиға йезип алди,
Собрав тысячу ребят.
Миң балини яритип.
Читали погребальную молитву,
Намизимизни чүшәргән,
Повернув их лицом к Мекке.
Қилви яққа қаритип. [1, с. 63].
***
Мы прошли через Коран,
Қуран астидин өттуқ,
Читали муллы.
Моллилар окуп турди.
Чтобы не было беспорядков,
Жедәл чиқмисун дейишип,
Следили уездные.
Оязлар қарап турди. [1, с. 63].

Группы рабочих-лашманов отправлялись из Джаркента и Аксу в европейскую часть России через Чарын, Алма-Ату и Пишпек (ныне Бишкек). Слова песни о том, что в Пишпеке работали в «угольных шахтах» (Биз Пишпеккә барғанда / ишлидуқ комүр хаңда) [1, с. 66] следует рассматривать как возникшее при устном распространении песен замену названия какой-то российской местности на известное простым людям слово «Пишпек». Из сравнения разных публикаций песен очевидно, что замена слов, а иногда целых выражений была свойственна традиции устного народного творчества. Это относится и к сообщению о том, что уйгуры Алматы (в другом издании: «население Алматы») помогали рабочим с едой, где первоначальное слово «халқи» скорее всего было позже заменено словом «уйгурлири», что было логично для той ситуации:

Нам уйгуры Алматы
Алмута уйғурлири бизгә
Давали угощения.
Чажаң килди йолларда.
Были рады мы за это,
Хошал болдуқ улардин,
Говорил им «спасибо».
Рәхмәт ейттуқ уларға

Любопытно употребление здесь китайского слова «чажаң» (хлеб-соль, угощение, банкет) [7, с. 380]. Скорее всего, здесь речь идет только о снабжении призывников на фронтовые работы продуктами питания.
Дорога была тяжелой для бедняцкой молодежи, у которой не было теплой одежды (соғларда елип барди / кәмбәғәлни қахшитип) [2, с. 300]; (Яркенттин чиқип кәттуқ / Алмутиға берип йәттуқ/ қишниң күни соғларда/ азапни тола тарттуқ) [1, с. 62]. Трудности включали и трехмесячное пребывание в Пензе, где не знали, куда направить рабочих (қаян беришни билмәй / Пензида үч ай турдуқ / жандарма полициядин тугимәс азап көрдуқ) [1, с. 67]. Из воспоминаний Мустафы Чокая нам известно, что мобилизованные рабочие из Туркестана еще до начала Февральской революции 1917 г. застревали на железнодорожных перегонах в Пензе, Сызрани, Самаре и других городах, а власти не знали, что с ними делать, но и вернуть их обратно домой не решались [8, с. 93] При этом в этих городах с рабочими обращались очень плохо. Впрочем, полицейские Семиречья так же жестоко обращались с призывниками на работы как с преступниками, погоняя их плеткой:

Когда обнимались, прощаясь,
Қучақлишип көрүшкәндә,
Надзирали уездные.
Оязлар қарап турған.
«Иди садись на арбу», – говоря,
«Маң hарвуға чүшкин», – дәп,
Погоняли плетками.
Қамчилап уруп турған [1, с. 63].

Из песен видно, что рабочих собирались направить на прифронтовые районы «рыть окопы» (бизни Николай алғанда / акоп колайсән дегән) [3, с. 30]. Однако уйгурских лашманов направили в Юзовку, где они работали в угольных шахтах и на вагонных путях. Группу рабочих из Яркенда возглавлял мужчина по имени Хесамдун. От его имени описывается каторжная работа, за которую рабочим платили гроши (айлиғимға бәш тәңгә), кормили только черными сухарями (қара сухар нан); люди замерзали из-за отсутствия теплой одежды (кийим кечак йокидин, бир мунчилар тонлидук). Вот как описываются условия работы в шахтах Юзовки:

Прибыв в Юзовку,
Юзовкиға барғанда,
Мы работали в угольной шахте.
Ишлидуқ көмүр хаңда.
Работая днем и ночью,
Кечә-күндүз ишләпму,
Мы не наедались хлеба.
Зади тоймидуқ нанға [2, с. 34].
***
Внизу в шахте темно,
Хаңниң асти қаранғу,
Мы не знали, как идти.
Маңалмидуқ йол тепип.
Руки опухли,
Қоллар қапирип кәтти,
Принимая камни за уголь.
Көмүр дәп ташни тешип.
***
Перенося носилками уголь,
Зәмбилдә көмүр тошуп,
Руки наши опухли.
Қоллар қапирип кәтти.
От угольной пыли
Көмүрниң күли билән
Сердце покрылось пятнами.
Йүрәк датлишип кәтти [1, с. 65].
***
Работаем мы по ночам,
Кечиләрдә ишләймиз,
Вывозя уголь из шахт.
Хаңларда көмүр ташқа.
Погоняя, бьют нас
Чапсан бол дәп уруду,
По голове плеткой
Қамчиси билән башқа [2, с. 34].

В песне о Юзовке говорится о смерти многих молодых людей в шахтах (лашманлиққа кәткәнләр / ятқан йери сайдадур; қизилгүлдәк жигитләр / хаңларда өлүп кәткән), а ее автор Хесамдун упоминает о своем друге Тудахуне, который умер в шахте (Тудахун женим достум / хаң үстидә жан бәргән).
Песня о Юзовке составляет последнюю часть в цикле песен қошақ о событиях 1916 года. Остается неизвестной судьба уйгурских рабочих, мобилизованных по царскому указу. Произошедшие вскоре политические события – две русские революции, установление советской власти в Семиречье, гражданская война, массовый расстрел таранчей большевиками – оттенили события 1916 года. Только спустя двадцать лет большевики начали фиксировать тексты уйгурских народных песен қошақ о мобилизации рабочих на тыловые работы и осмысливать значение событий 1916 года в истории уйгуров Семиречья.
Анализ народных песен қошақ о событиях 1916 года показывает, что они содержат вполне достоверные и аутентичные сведения, которые находят подтверждение в русских архивных документах и дополняют их отдельными деталями. Однако, в отличие от архивных материалов, в центре сохранившихся песен находится не само восстание или сопротивление уйгуров выполнению царского указа о мобилизации рабочих на тыловые работы, а сама мобилизация и тяжелые условия работы в шахтах и на вагонных путях в европейской части Российской империи. В них исторические события повествуются не с точки зрения российских властей, как в архивных документах, а с точки зрения самих уйгуров. При этом в песнях қошақ, конечно, мы имеем дело с «эмоциональной» информацией: в отличие от сухих исторических документов, в них передается отношение людей к тем или иным явлениям и событиям, передается их настроение – чувства возмущения, боли, сожаления, сострадания, любви. Без этой информации наши представления о значении восстания 1916 года в жизни уйгуров Семиречья были бы неполными.

Литература
1. Яңливаштин туғулған уйғур хәлқи. Алмута: «Қазақстан», 1989.
2. Уйғур әдәбияти. Хрестоматия. 9 синип. Түзгүчиләр П. Сабитова, А. Рузиев, Р. Халиқов. Алмута: Мектеп, 1979.
3. Уйғур фолклориниң антологияси. Алмута: «Наука» КазССР, 1988.
4. Кабиров М. Очерки истории уйгуров Советского Казахстана. Алма-Ата: Наука КазССР, 1975.
5. Рузиев М. Возрожденный уйгурский народ. Алма-Ата: Казахстан, 1976.
6. Уйғур хәлиқ қошақлири. Топлиғучи А. Әлахунов. Алмута: Қазақстан ССР «Наука» нәшрияти, 1977, 184 с.
7. Уйгурско-русский словарь. Под ред. Э. Наджипа. М.: Советская энциклопедия, 1968.
8. Котюкова Т. В. Восстание 1916 года: штрихи к историческому портрету. Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сборник документов и материалов. Москва: Марджани, 2016, с. 24–105.
9. Brophy D. Uyghur Nation. Reform and Revolution on the Russia-China Frontier. Cambridge MA – London: Harvard University Press, 2016.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here