ОБ АМЕНГЕРАХ И БОСЯКАХ

0
49
Жылкибаев

O tempora, o mores!

Берик ЖЫЛКИБАЕВ

Ныне заметна тенденция оправдывать обы­чаи, которые совсем еще недавно в советские времена считались признаком невежества, отсталости, чуть ли не дикости, доставшейся казахам от феодальных времен. Теперь эти обычаи никто не называет «варварскими», напротив, находят оправдание им, вытаскивают рациональные зерна и выставляют на всеобщее любование. Ведь в этих зернах таится мудрость народа, стремление к монолитности и сохранению рода, племени, этноса и национальной целостности. Конечно, любовь к своему народу, к его обычаям, традициям, этнической культуре и самобытности опирается в немалой степени на внимательное и бережное отношение к этнографическим артефактам, какими бы смешными, а подчас и нелепыми они ни казались в свете сегодняшнего дня, в начале XXI века.
Раньше, при Советах, что ни го­вори, но была какая-то градация: хорошие добрые обычаи, в кото­рых сияло национальное обаяние народа, отличали от таких «пере­житков прошлого», как калым, кровная месть, многоженство и т. п. В числе обычаев, подвергав­шихся критике, был пресловутый обычай аменгерства.
Хочу обратить внимание чита­телей на следующий факт: все эти обычаи, которые принято считать казахскими, национальными, пришедшими от предков и пере­дававшимися поколениями от пращуров к далеким потомкам, на поверку оказываются вторичным заимствованием, взятым у других древних народов. Так обстоит дело, в частности, и с аменгерством. Что такое аменгерство? Это обязательный ритуал, связан­ный с требованиями сохранения целостности семьи в случае смер­ти одного из братьев. Если умер старший брат, имеющий семью и детей, то жена и дети покойного, вернее, его вдова и ее хозяйство, переходят к оставшемуся в живых младшему или старшему брату. Вдова не уходит «на сторону», в чужие руки. Живой брат прини­мает эстафету и сохраняет статус-кво. Обычай этот, как правило, не нарушался. Он носил характер за­кона, такого крепкого и непрере­каемого, что отступление от него могло иметь ужасающие послед­ствия. Младший брат, отказавший­ся от обычая аменгерства, стано­вился персоной нон грата. От него отворачивались родичи, двери домов перед ним были закрыты. Не меньше бедствий претерпева­ли и вдовы, не пожелавшие стать переходящим имуществом. Их участь была еще ужаснее. Их мог­ли лишить материнских прав, мог­ли изгнать из аула. А судьба оди­ноких бездомных женщин во все времена была трагической. Было одно обстоятельство, своего рода табу. Если вдова не имела деверя, то обязательно находился претен­дент среди родичей второго кру­га – двоюродных братьев покой­ного мужа – или третьего круга – более дальних братьев. Но никак не допускалось сожительство свекра со вдовой-снохой. В этом плане обычай был неумолим. Вспомним первые страницы эпо­пеи «Путь Абая», как расправи­лись родичи со стариком Кодаром, потерявшим единственного сына, оставившего молодую лю­бимую жену с ребенком на попе­чение одинокого отца. Да, нравы были по нынешним временам дикие.
Но эта «дикость» обычая амен­герства идет из такой древности, что рассмотреть первоначальные истоки вряд ли кому сегодня удаст­ся. Но для меня лично этот обы­чай является выражением мен­тальности древних малочисленных народов, постоянно находив­шихся под угрозой истребления или исчезновения. Этот обычай был одним из многих предохрани­тельных акций, которыми люди оберегали свою семью, свой род, племя. Нам неизвестны законоуложения или кодексы казахского общества, где обычай аменгер­ства был бы зафиксирован кала­мом на пергаменте или выбит на гранитной стеле руническими буквами. Такими памятниками мы не располагаем. Но есть общеизвестный памятник, который не позволяет сомневаться в под­линности существования данного обычая в форме закона писаного.
В книге «Тора» – «Пятикнижии Моисея», в пятой части, назван­ной «Второзаконием», черным по белому записан этот обычай-за­кон, поразительно напоминающий все, о чем говорилось выше. При­веду это место.
«5. Если братья жить будут вме­сте и умрет один из них, а сына нет у него, то да не выходит жена умершего за человека чужого, вне семьи: деверь ее да войдет к ней и возьмет ее себе в жены и усвоит ее. 6. А первенец, которого она родит, утвердится в имени умер­шего брата его, чтобы не изглади­лось имя его в Израиле. 7. Но если не захочет сей муж взять невестку свою, то пусть выйдет невестка его к воротам, к старейшинам и ска­жет: отказывается деверь мой восстановить брату своему имя в Израиле, не хочет он усвоить меня. 8. И призовут его старейшины го­рода и переговорят с ним; а если он настойчиво скажет: не хочу взять ее. 9. То пусть подойдет к нему невестка его перед глазами старейшин и снимет башмак его с ноги его, и плюнет в лицо ему, и возгласит, и скажет: так должно быть поступлено с человеком, ко­торый не устраивает дома брата своего. 10. И да прозовется он в Израиле именем «разутого». (Тора. Второзаконие. 25:5-10). Стих 10 звучит в транскрипции так: «Вникра шмо висраэль бейт галуц ганоэль». В дословном переводе:
«Висраэль бейт» – «в доме Израи­ля». Эта формула «Дом Израиля» точнее передает сплоченность из­раильского народа, акцентирует внимание на кровной связаннос­ти «своих» и противопоставлен­ность «чужим». Центральным смысловым компонентом 10-го стиха является слово «галуц» – «босой», или «разутый». Для древ­них евреев «галуц» имел тот же смысл, какой имеет русское сло­во «лишенец» или казахское сло­во «бейшара» или «атсыз» – «жаяу» («безлошадный – пеший»).
Комментаторы этого замеча­тельного места «Второзакония» так представляют современному читателю смысл приведенных сти­хов:
«Поскольку принудительный брак противен духу закона, допус­кающего его лишь как наказание, то он не возбраняет деверю отка­заться от своей невестки и только ограничивает этот отказ особой неприятной церемонией, которую должен пройти уклоняющийся от этого обычая, соответствующего высшим целям богоправления. Сниманием сапога с ноги деверя она лишает его всякого доступа во владения его покойного брата, а оплеванием она выражает отвер­жение его как недостойного быть восстановителем рода умершего. Позднейшие законоучители еврей­ские нашли нужным совершенно отменить закон о деверском бра­ке и оставили только обряд разу­вания (халица)».
Быть «разутым» – значит стать «босяком», отверженным. Совре­менные читатели, знакомые с кни­гами еврейских авторов (Бабель, Свирский, Шолом- Алейхем и др.), возможно, обращали внимание на одиозное смысловое звучание слова «босяк». В современном городском жаргоне часто встре­чается выражение «разуть клиен­та», что значит «сделать его ни­щим, босяком». Вот как живучи обрядовые формулы и фразеоло­гия, идущая из далеких библей­ских времен.
В казахской старой жизни деверь тоже подвергался такой же дискриминации, если отказывался «брать в жены» вдову брата. Мне думается, что обычай этот все еще существует, как и обычай платить калым за невесту, как многие другие обычаи. Искоре­нить этот и другие обычаи невоз­можно, потому что такого рода «неписаные законы» имеют вели­кое свойство живучести: чем сильнее их притесняют, тем креп­че они укореняются, и никакими клещами не выдернуть гвозди, ко­торыми прибиты эти законы на досках быстротекущего времени. Они воистину «аэре перениус» – «прочнее меди», как сказал антич­ный поэт Гораций…
Казахская поэтическая культу­ра, естественно, не могла обойти этот неписаный закон. Он вошел органически в художественное мышление акынов, жырши, со­здателей великих эпических про­изведений. К их числу относится «Кыз Жибек». Образ Кыз Жибек настолько же фактографичен, на­сколько художественно типизиро­ван. В Кыз Жибек сфокусирована типичная судьба многих казашек, живших в эпоху полуфеодальных – полурыночных отношений в Ка­захской степи. Большинство людей воспринимают Кыз Жибек в ассоциативном плане, где сосед­ствуют Изольда, Лейла, Джульет­та и другие женские фигуры за­падного и восточного искусства. Да, трудно не заметить сходства в трагических коллизиях, но нелег­ко стороннему глазу заметить национальный колорит, которым пронизана поэма «Кыз Жибек» от первой до последней строки. Читатели-слушатели, зрители вос­принимают прежде всего канву – трагическую любовь Кыз Жибек и Тулегена. Кыз Жибек восемь лет ждет возвращения своего сужено­го, но вместо суженого приезжа­ет брат Тулегена, чтобы реализо­вать неписаный закон аменгерства. Кыз Жибек имела множе­ство шансов определиться в сво­ей жизненной программе, она могла выйти замуж за любого джигита или знатного степного вельможу. Но она остается вдо­вой. Любовь умерла в ее сердце. Остался долг, который она долж­на выполнить. Это долг перед сво­им народом, перед предками во имя потомков. Младший брат Ту­легена никогда не услышит от Кыз Жибек слов, идущих из сокровен­ных тайников женского сердца, он навсегда останется сохраняющим «дом Тулегена», где воцарилась Кыз Жибек. Кыз Жибек – одно­люб. Любовь умерла, но жизнь продолжается во имя исполнения высокого долга. Язык не повора­чивается называть этот долг «аменгерством». Слова «аменгерство», «деверство» и другие ана­логичные оказались сегодня арха­ическими монстрами в сознании миллионов современных людей. Аменгерство как обычай прошло свои исторические этапы, это фор­ма, которая истлела, а высокий смысл приобрел иные очертания, воплотился в иную ипостась, ко­торая требует новой номинации.
А какой – это знает сам народ. Никакие искусственно навязан­ные термины-понятия не смогут точно и полно передать сущность явления «аменгерства», выпорх­нувшего подобно яркой цветастой бабочке из темного кокона гусенично-примитивных отношений, царивших во времена феодализ­ма.
В чем пронзительная сила тра­гизма поэмы «Кыз Жибек»? Мне думается, трагизм этого произве­дения предстает перед нами не только в образе главной героини. Трагичен образ младшего брата Тулегена. Трагизм положения этих двух персонажей заключается в безысходности судьбы. Это два одиночества, намертво прикован­ные одной призрачной цепью к скале, называемой древним Обы­чаем.
Приходят на память другие «девери» из мировой литературы. Прежде всего братоубийца коро­ля Клавдий из трагедии «Гамлет». Здесь нет даже намека на ситуацию в Ветхом Завете и в «Кыз Жибек». Это – западный менталитет во вре­мена западноевропейского феода­лизма. Примеров можно привес­ти много. Ограничусь одним-единственным, в котором тоже фигу­рирует «деверь» из «современно­го городского песенного фолькло­ра». Давным-давно, в студенческие годы, мы весело распевали песен­ку, где фигурировала мрачная фи­гура «деверя». Осиротевшая, вер­нее, овдовевшая бабка обращает­ся к своему деду:
– Милый мой дедочек! А ты умираешь.
На кого, несчастную, меня ос­тавляешь?
А дедочек отвечает:
– На деверя, бабка! На деверя, любка!
На деверя, милая ты моя голуб­ка!
Бабка в ужасе:
– Милый мой дедочек! Деверь будет драться!
Как же я, несчастная, буду за­щищаться?
Находчивый дедочек:
– Ледорубом, бабка! Ледору­бом, любка!
Ледорубом, ты моя, сизая го­лубка!
Эта шутливая песенка показы­вает, как недалеко от великого до смешного, от трагического до ко­мического. Но при всех трагичес­ких и комических ситуациях поло­жение деверя незавидно. Его ра­зувают, изгоняют или же, как в последнем примере, могут приве­тить ледорубом…

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here